Валентин Рыбин - Море согласия

Ширин-Тадж-ханум, взволнованная сообщением, обхватив ладонями виски, чтобы не лишиться чувств от неожиданно прихлынувшей радости, бежала навстречу, и из ее уст вырвалось бессвязное:

— Лейла!.. Птичка!.. Где?.., Где?.. Неужели!..

Но вот мать и дочь кинулись в объятия друг к другу и заплакали: громко, навзрыд, едва выговаривая ласковые слова, на какие только способны чувственные сердца. Госпожа зашлась в радостном исступлении. Служанки бросились к ней с чашечками, дали выпить шербета. Успокоившись немного, она начала пристально разглядывать дочь, изучая каждую новую черточку на ее лице. Ладонью она мягко тронула налившиеся и затвердевшие, как камень, груди дочери и испуганно заглянула ей в глаза.

— Да, мама, да! У меня там остался сын, — всхлипнула Лейла и, упав головой в подол матери, залилась слезами.

Ширин-Тадж-ханум растерянно смотрела по сторонам, гладила дочь и приговаривала:

— Ничего, джани моя, ничего... Успокойся... Ничего, птичка моя.

Наплакавшись, Лейла принялась рассказывать все подряд с того момента, как ее похитили из их летнего поместья, и до того, как вновь возвратилась она к матери. Мать слушала ее, перебивая рассказ горькими восклицаниями, тяжкими вздохами, но сердцем понимала, что Лейла там нашла свое счастье. Это угадывалось и по интонации ее голоса, и по тому, как ласково говорила она о своем муже Кеймире и маленьком сыне. Страх закрадывался в грудь Ширйн-Тадж-ханум: «Дочь не вынесет разлуки с ними. Она так молода и чувствительна. Но и не отдашь же ее назад! О, аллах, помоги мне!» Ширин-Тадж-ханум в слезах думала, чем можно развеять тоску Лейлы, как усыпить в ней любовь к тем двум — сыну и мужу, которые теперь призраками будут летать над замком Гамза-хана. Разве к такой черной участи готовила Ширин-Тадж-ханум свою дочь! Разве думала, когда пеленала ее, когда укладывала спать в колыбель, что маленькая Лейла станет добычей кочевников. Далека была Ширин-Тадж-ханум от этого. Уроженка высокочтимого племени каджар, ветви юкары-баш, она и дочь свою заранее видела в высших дворцовых кругах, где блистала сама. Именитая Ширин только по воле случая не стала женой Мехти-Кули-хана, ее обошла более красивая соперница на ее же родовой ветви. Ширин вышла замуж за воина Гамза-хана, приблизив его самого ко дворцу, а сестры ее удостоились более высокого счастья: одна из них была женой наследного принца Аббас-Мирзы, другая состояла в браке с другим сыном шаха — Мухаммед-Али. В высших астрабадских кругах Ширин-Тадж-ханум пользовалась большими почестями. Иногда за нею не так заметен был ее муж —

Гамза-хан. И потому он на любил брать ее е собой на пышные празднества и пиршества, хотя противиться ее желанию ни в чем не мог. Купаясь в роскоши и почете, госпожа Ширин-Тадж-ханум только и мечтала о том, когда подрастет Лейла и ее можно будет представить свету при дворце Мехти-Кули-хана. А потом с его помощью Лейла могла бы поехать в Тегеран на смотр принцесс в роли подружки дочери хакима. Там и нашелся бы знатный хан или полководец, который приметил бы Лейлу, и счастье бы ее засверкало гранями драгоценного бриллианта. Об этом когда-то мечтала Ширин-Тадж-ханум, но теперь ее прежняя мечта была растоптана жестокими прихотями судьбы. Госпожа не находила способа, который помог бы вытянуть Лейлу из черного болота полудикарской жизни. И только предостережением сверлило в ее мозгу: «Надо скрыть, что Лейла — мать, что у нее есть сын. Пусть думают, что она по-прежнему чистая девушка, какой ее знали раньше...» Утешив себя этой мыслью, Ширин-Тадж-ханум подняла с колен голову Лейлы, вытерла ее слезы подушечками холеных пальцев и улыбнулась:

— Успокойся, моя джанечка. Все будет хорошо. Ты в своем доме, никто тебя больше не обидит. Давай-ка, джан, иди сейчас в баню, сбрось с себя это тряпье, помойся и надень свое лучшее платье. Ты помнишь, тебе сшили в тот год... желтое... из атласа?

Лейла кивнула со вздохом. Госпожа повернулась к стоящим поодаль служанкам, неожиданно мягко сказала:

— Девушки, проведите нашу Лейлу в баню и помогите ей вымыться.

Служанки тотчас обступили расстроенную дочь хана, повели вниз по лестнице. Баня находилась в глубине двора и, несмотря на не банный день, была хорошо натоплена: оттуда брали кипяток для мастерской, где разматывались шелковичные коконы.

Лейла вошла в теплый предбанник. Служанки помогли ей снять длинное туркменское кетени, шальвары — балаки, и, когда она предстала совершенно голой, налившаяся соками, с полными разбухшими грудями и потрескавшимися сосками, многие догадались — Лейла кормила ребенка. Все на секунду смолкли, но никто не подал виду, что удивлен изменениями в ее теле. Каждая подумала про себя: «Боже, несчастная!». Замысел госпожи — не открывать перед посторонними, что Лейла — мать, разрушился в самом начале.