Валентин Рыбин - Море согласия

Кеймир стоял сбоку в толпе и смотрел на ашрафов, сидящих на ковре. Они подбадривали туркмен и посмеивались над ними. «Какой же ив них Джадукяр?» — думал пальван. Он хотел у кого-нибудь спросить, но в это время жесткая морщинистая рука легла ему на плечо. Кеймир оглянулся и встретился взглядом с Назар-Мергеном.

— Вах, пальван! — засмеялся он. — Ты тоже воевать надумал! Молодец, пальван. — Глаза у гургенского хана хитро бегали, он прятал их, будто хотел залезть Кеймиру в карман.

— Пока не записался, — ответил дружелюбно пальван, припоминая далекую прошлогоднюю ночь в кумыш-тепинской чайхане. В другом бы месте Кеймир напомнил Назар-Мергену о ней, но сейчас сила была на стороне персиян, и пальван повторил опять: — Пока не записался. Смотрю вот.

— Ну, ладно, если захочешь — скажи... — Назар-Мерген пошел своей дорогой.

Какие у него хитрые и злые глаза, подумал пальван, но тотчас забыл о нем, потому что увидел Смельчака. Протиснувшись к нему, Кеймир схватил его за руку и подтянул к себе.

— Ты тоже здесь? — спросил удивленно. — А я думал, ты колодец роешь.

— Не пойти ли и мне, пальван? — грустно спросил Смельчак.

Пальван, нахмурившись, дотронулся до рукоятки кожа. Смельчак замолчал. Пальван спросил:

— Кто такие на ковре, не знаешь?

— Как не знать! Вон тот, что сбоку сидит, — это Гамза-хан, отец твоей жены. А вон тот, в круглой шапке — Мир-Садык. Неужто не узнал его?

— Вон оно что, — удивленно проговорил пальван и в это время увидел, как над ухом Мир-Садыка склонился Назар-Мерген и что-то ему зашептал. Тот тотчас поднялся с ковра, и вместе они потерялись в многолюдной толпе.

— А где Джадукяр? — спросил Кеймир. — Много о нем слышал, но так и не довелось увидеть.

— Он там, — отозвался Смельчак, указывая рукой в ноле, где стояли конники и толпились рядом с ними наемные туркмены.

Вскоре пальван не только увидел, но и услышал его голос.

Войско построили. Подъехал Джадукяр. Толпа приблизилась к самым спинам наемных солдат. Кеймир и Смельчак подошли тоже. Джадукяр сидел на белом коне. На голове у него был тюрбан с длинными павлиньими перьями. Темно-оливковое лицо, орлиный нос и толстые губы заставляли думать, что он араб, хотя никто не сомневался в его уйгурском происхождении.

— Эй, йигитлер! — громко, зычным голосом, прокричал Султан-хан Джадукяр. — Да осветит аллах пути ваши, туркмены! Да пусть вспомнит каждый из вас, что по начертанию аллаха защищали туркмены святое знамя Ша-ха-Аббаса и Надир-шаха и не было им равных в боях. Да почтит каждый из вас огнем и саблей память своих великих предков Ак-Коюнлу и Кара-Коюнлу, под копытами коней которых дрожала земля и люди падали на колени! Царь-царей, шахиншах, солнцеликий Фетх-Али позвал ныне вас очистить зубцы его короны от духа и пыли врагов! Вы — верноподданные его!

— Вах, когда это иомуды стали подданными шаха?! — удивился Смельчак. — Если он Султан-хан, так ему можно врать! Эй, Джадукяр, зачем говоришь «элиф», когда знаешь что «би»!

Джадукяр на мгновенье прервал свою речь. После минутного замешательства он продолжал снова, а фарраши, что стояли сбоку, бросились в толпу отыскивать того, кто дерзнул крикнуть такое.

Кеймир дернул своего друга за рукав, сказал тихонько:

— Ну и язык у тебя. Так и просится, чтобы его вырвали. Пойдем-ка отсюда.

Они свернули за шатер и между арб направились к морю. Там у самого берега сидели женщины, подростки в мешками в ожидании, когда кто-нибудь поведет лодку на остров и захватит их хлеб, полученный от каджаров. Кеймир взглянул на них и крикнул, чтобы грузились.

До самого темна пальван тем лишь и занимался, что гонял свой парусник с берега на берег. Только к вечеру, когда все женщины и дети были отправлены на остров, а мужчины, вступившие в шахское войско, сели на арбы и поехали в Астрабад, Кеймир повел суденышко к своему берегу. Было уже совсем темно. На небе засветились первые звезды, когда он, бросив якорь и сказав Меджиду в Смельчаку, чтобы как следует привязали киржим, усталой походкой направился к своей юрте. Подходя, услышал надрывный плач ребенка и ускорил шаг. Предчувствием недоброго облилось сердце. Откинув полог, Кеймир увидел старуху-мать. Она ходила по кошме, укачивая на руках внука. Лицо и глаза ее выдавали тревогу. Кеймир растерялся.

— Где Лейла? — спросил он.

— Кеймир-джан, уже давно она вышла из кибитки и все еще не возвращалась, — испуганно отозвалась мать. — Я ходила к соседям, у них ее тоже нет.