Валентин Рыбин - Море согласия

«Неужто продаст?!» — озарила Муратова радостная догадка, и он трижды перекрестился.

Сейис тоже понял, что Алты-хан решил продать своего Кара-Куша, и подбодрил толмача:

— Приготовь деньги, Иван-ага, Сколько спросит хан, столько и отдай. Этому коню цены нет. Ничего не жалей...

— Да уж все отдам, что со мной,— отозвался дрожащим голосом Муратов и вынул из бокового кармана кошель с золотом...

Туркмены между тем остановились против кибитки. Вскоре подошел сам Алты-хан и окликнул гостей.

Толмач, а за ним сейис, вышли, жадно оглядывая скакуна, который бил копытом и позванивал серебром уздечки. Другой конь — серый — вскидывал голову и гневно косил кровавыми зрачками. Кони стояли по колено в траве. За ними простиралась широкая зеленая долина, по бокам которой тянулись светло-синие горы. Муратов успел подумать: «Как все тут похоже на сказку. И кони, и горы, и эти щедрые люди...»

— Ну, Иван-ага, принимай моего Кара-Куша! — тяжело выдавил из себя хан, держась пятерней за горло: видно, его давила боль расставания со своим любимцем.

— Назови цену, Алты-хан! — дерзко выкрикнул Муратов. — Я не пожалею ничего. Вот все тут... — Он шагнул к хану, протянул кошель с золотом, но вдруг встретился с осуждающим взглядом и отпрянул. Хан сердито сказал:

— Нет цены моему ахалтекинцу! Если б ты собрал все сокровища Кавказа и привез мне за коня, я все равно бы его не отдал. Понял?! — еще более сердито спросил он.

— Понял, Алты-хан...

— Нет, не понял! — грубо возразил хан. — Если б понял, не говорил бы мне о деньгах и не спрашивал цену! Нет ему цены! Его цена — моя дружба к урусам, мое благоволение к твоему командующему, Ярмол-паше. Отвезешь ему моего коня, и скажешь — это тебе подарок от гоклена Алты-хана. Подойди теперь сюда...

Муратов подошел. Хан взял его за руку, подвел к скакун} и вложил в руку уздечку.

Поглядывая через плечо на скакуна, толмач кое-как освоился с происходящим и опять вынул кошель.

— Ну так за второго, за серого, хоть возьмите деньги. Неужели и он золота не стоит?..

— Нет, Иван-ага, — чуть тише произнес Алты-хан.— Дружбу туркмены ни золотом, ни серебром не измеряют.

Дружба должна быть чиста, как горный родник, как синее небо...

— Да вы что! — не стерпев, выкрикнул Муратов, - Нет, нет, я не могу уехать, не отблагодарив вас...

Туркмены засмеялись, начали подшучивать над толмачом, и он сунул кошель в карман.

Через некоторое время Муратов и сейис на верблюдах, а йигиты на конях, держа в поводу двух жеребцов, выехали из кочевья. Пока добирались, до первого ночлега, Муратов несколько раз предлагал взять за коней золото, но провожатые не согласились.

После ночевки, когда поехали берегом Атрека, толмач пошел на хитрость, заранее обговорив все с сейисом. Он протянул кошель с золотом сейису и сказал так, чтобы все слышали:

— Алты-хан прав: дружба не может иметь цену, но помощь имеет. Я отдаю это золото моему проводнику-сейису.

Старик с благодарностью взял золото, взвесил на руке и, поглядывая на йигитов, сказал с улыбкой:

— Но разве вы не помощники? Вы провожаете нас до самого моря, чтобы по дороге не напали на нас каджары да не отобрали коней. Я отдаю вам половину моего богатства, йигиты...

Так закончилась поездка Муратова к гокленам.

Вечером они достигли Каспия, разожгли костры, и спустя час к берегу причалили три баркаса. На двух повезли коней, в третий сели сейис и Муратов.

На шкоуте их давно и с нетерпением поджидали Як-ши-Мамед и командир шкоута Остолопов. Полюбовавшись скакунами и привязав их в заранее приготовленных стойлах, лейтенант дал команду идти к Челекену, чтобы взять Кията и плыть дальше — к кавказскому берегу.

Осенью по побережью и вдоль рек Атрека и Гургена разъезжались шахские глашатаи, объявляя условия набора в войско. Шах обещал каждому, кто встанет под знамя Льва и Солнца, коня, оружие и добычу, взятую в бою. Но еще больше было толков о Джадукяре. Не успел астрабадский хаким привезти его в Тавриз, как приехали туркмены из Туркманчая и наведались во дворец Аббаса-Мирзы. Принц принял богатые подарки, выслушал послов и обвинил своего брата, астрабадского хакима Мехти-Кули-хана, в недобром. Дескать, шел Джадукяр в Астрабад с чистыми помыслами и целое войско за собой в плен вел, а Мехти стал стрелять из пушек. Джадукяра принц освободил и сделал своим приближенным, а Мехти-Кули-хан умчался в Тегеран — жаловаться шаху. Теперь Джадукяр вместе с Гамза-ханом, по велению принца, решил поднять против турок все восточное побережье Каспия.