Валентин Рыбин - Море согласия

— Берите киржим! Вон он стоит. Берите, плывите...

Толпа бросилась к берегу, а пальван, оставшись возле юрты, ругал всех на свете: и ханов, и себя, и аллаха, и людей, коих народилось много, а кормить нечем.

Из кибитки вышли Лейла с сыном и мать. Остановились рядом, стали утешать. Пусть едут люди воевать. Хуже, чем здесь, им не будет. Здесь их ждет смерть неминуемая, а там, может, и выживут, да с добычей вернутся.

Кеймир промолчал, ничего не ответил. Взял у Лейлы сына. Покачивал его на руках и смотрел, как усаживалась на киржим первая группа земляков. Пальван думал: «А чем же мне кормить семью? Не отправиться ли в войско тоже?» Но нет, на такое он не мог пойти — это запятнало бы имя и честь отца.

Войдя в юрту, он уложил сына в постель, сел рядом и принялся обстругивать ножом широкую доску — ложе будущей колыбели сына. Он уже много дней подряд возился с ней, но работа продвигалась медленно

— Бедный мой Веллек-джан, — прижимая малютку, посмеивалась Лейла. — Ты и не знаешь, и не подозреваешь, как старается для тебя отец. Ах, какая будет у тебя колыбелька!

— Конечно, не такая, в которой растили тебя, ханым: у тебя была разрисованная райскими птичками, но колыбелька у сына твоего тоже будет хорошая. Правда, Веллек-джан? — Кеймир легонько потрепал ребенка за щечку. Лейла прижалась к руке мужа:

— Кеймир-джан, не напоминай мне о старом доме, — попросила она. — В последние ночи мне снятся такие нехорошие сны, То орел меня клюет, то на козе я еду верхом; как бы не случилось беды.

— Вах, ханым, — засмеялся Кеймир. — Орел клюет — это я тебя клюю. А на козе едешь — значит, придется козу доить, чтобы побольше сыну молока доставалось.

— Нет, нет, Кеймир. Чувствую я что-то... Душа болит...

— Ладно, спи, Лейла, Пока я с тобой, тебя никто не посмеет тронуть. Укройся потеплее. — Он снял еще одно одеяло с сундука и накинул на жену. Вскоре она уснула. Было тихо, слышалось только, как малыш чмокал губами.

Поработав немного, Кеймир тоже лег.

На рассвете он проснулся от громких разговоров. Оделся и вышел. Отправлялась на большую землю еще одна группа земляков. Кеймир тоже решил съездить и посмотреть, что там происходит,

К лагерю Джадукяра киржим приблизился на восходе солнца. С моря были видны стройные ряды шатров. Сразу за шатрами гарцевали всадники, видимо, охраняли своих от внезапного нападения. Паслись лошади, верблюды, ослы. Народ кишел там, где стояли в беспорядке купеческие арбы. Под присмотром фаррашей тут продавались туркменам мука и рис. «Сколько народу сбежалось-съехалось! — с болью подумал Кеймир. — Если бы эту силу сейчас направить против персиян! Но без вожака люди — стадо баранов. Перебьют всех». И Кеймир стал с завистью думать о том, как немного надо туркменам, чтобы объединиться в одно войско: всего лишь хлеб и одежду.

С Челекена переправлял людей не только Кеймир, Шли к берегу я другие парусники. Вон и Булатовы кир-жимы. Но почему-то на них одни женщины! Пальван догадался: «Я мужчин в войско шаху везу, а Булат их жен собрал, чтобы полученный хлеб-рис на остров переправить: ведь тех, кто подрядился на войну, назад уже не отпустят. В строй — и айда в персидские края. Хитер Булат-хан, в любом деле выгоду видит. И здесь за перевоз хлеба сорвет свое! Шайтан проклятый!»

Каджары были настроены на редкость миролюбиво. Всюду слышалось бойкое покрикивание, смех. Жарился шашлык и целые бараны на вертелах. Пряный дым стелился по берегу, щекоча ноздри и вызывая аппетит.

Кеймир высадил людей и сам вылез. В киржиме оставил Меджида, который всю ночь был занят перевозкой.

— Ну, хош, — сказал ему Кеймир, — посмотрим, что там происходит, — и валкой походкой направился в середину лагеря.

Еще не дойдя до торговых рядов, он узнал, что съестное и все прочее каджары продают только тому, кто записался в шахское войско. И пальван увидел записавшихся: они стояли возле арб с женами и детьми. Рядом с ними топтались вооруженные фарраши. Муку и рис получали жены, а мужей уводили куда-то за шатры, где стояли отряды всадников. Кеймир прошел туда. Возле большого оранжевого шатра был разостлан громадный ковер, на котором сидели персидские ашрафы. К ним подходили туркмены, опускались На колени и давали клятву верности шахиншаху. Писарь, сидящий тут же, записывал имена воинов на длинный, наполовину скрученный в трубку пергамент. Как только записанный в войско отходил в сторону, его вели к соседней палатке. Там он сбрасывал с себя тряпьё и натягивал форму сарбаза: широкие карбозовые шальвары, крючконосые туфли, широкую белую рубаху и поверх нее красный безрукавный кафтан — курте. Все надевали персидское. Только тельпек на воине красовался туркменский. Оружие сразу не выдавали. Саблю и коня обещали дать позже, когда войско пойдет бить турок.