Бернард Корнуэлл - Клинок Шарпа

Тот, кто визжал, теперь начал плакать, тихо всхлипывая. Сержант Коннелли быстро глотнул рому, сунул бутылку в оттопыренный карман и двинулся через всю комнату к своему ведру с водой. Вокруг копошились, страдали от жажды, звали маму, просили света, помощи, и Коннелли говорил им всем:

– Я здесь, ребята, я здесь, и все вы храбрые парни, разве нет? Так будьте же мужественными! У нас тут французы, да, неужели вы хотите показаться слабаками?

Шарп с трудом, судорожно дышал. Но он поклялся, что не умрет. Он попытался утихомирить боль, но не смог. Попытался вспомнить хоть кого-то, кто ушел из мертвецкой живым – и снова не смог. Разве что его враг, сержант Хэйксвилл, пережил виселицу. Но Шарп не мог нарушить клятву.

Коннелли успокоил людей своей грубоватой нежностью. Он шел по подвалу, останавливаясь кое-где, примечая мертвецов, утешая прочих. Шарп плыл в океане боли, она поймала его в ловушку, как живая, но он пытался бороться. Коннелли присел на корточки рядом с ним и заговорил. Шарп услышал голос с ирландским акцентом, встрепенулся и позвал:

– Патрик?

– Так ты, значит, Патрик? А мы-то думали, ты французишка, – Коннелли пригладил темные волосы.

– Патрик?

– Отличное имя, парень. А я Коннелли, родился в заливе Килкиран. Мы с тобой еще погуляем там по скалам!

– Умираю, – Шарп хотел задать вопрос, но слово прозвучало утвердительно.

– Вот еще! Ты еще побегаешь за бабами, Пэдди, еще как! – Коннелли достал из кармана бутылку рома, аккуратно приподнял голову Шарпа и влил немного в рот. – Поспи немного, Пэдди, слышишь?

– Я не умру, – каждое слово сопровождалось коротким рыданием.

– Конечно, нет! Ирландца так просто не убьешь! – Коннелли опустил голову Шарпа обратно на тюфяк, отполз в проход и поднялся. В комнате стало тише, но Коннелли знал, что любой шум может снова всколыхнуть их. Эти умирающие совсем как щенки: один тявкнул – и весь помет за ним. А тут есть человек, который заслуживает тишины, немного выпивки и достойной смерти. Коннелли пошел по проходу, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая «Песню капрала», рассказывающую о солдатской жизни. Он снова и снова повторял припев, как будто пытаясь убаюкать людей до смерти, настоящей солдатской смерти:

– Такая вот веселая жизнь, попробуй-ка возрази, такая вот жизнь.

Наутро лейтенант Прайс вывел роту в поле к западу от города, где была вырыта общая могила для французов. Они остановились возле могилы, Прайс недоуменно уставился вниз, не веря своим глазам: казалось, стая собак драла полуприкрытые землей останки. Часовой только пожал плечами:

– Мы тут какого-то чокнутого поймали, сэр. Пытался выкопать тела.

Рота построилась в две шеренги. Прайс кивнул Макговерну:

– Действуйте, сержант.

Все казалось совершенно неправильным. Отдавались команды, мушкеты и винтовки вскидывались к плечу, эхо залпов отражалось от дальних домов, но все казалось невероятным, неверным.

Как только затихло эхо погребального залпа, из города донесся перезвон колоколов, победный и радостный. Рота двинулась прочь, на север, оставив над могилой облачко дыма.

Хоган слышал далекий залп, а потом вдруг зазвонили колокола. Он оправил мундир, снял двууголку и двинулся к собору. Было воскресенье. В честь освобождения Саламанки, в честь разрушения фортов пели Te Deum [75] «Тебя, Бога, хвалим» ( лат. ) – христианский гимн IV века, приписываемый Св. Амвросию Медиоланскому. Исполняется во время торжественных месс и благодарственных служб. , но без особого энтузиазма. Собор был полон пышных мундиров, мрачных одежд горожан и парадных облачений священников, громогласно играл орган, а Хогана переполняла скорбь. Прихожане пели слаженно, двигаясь от строки к строке, хотя и знали, что Мармона только предстоит сокрушить. Некоторые же, наиболее информированные, знали, что в Испании стоят четыре французские армии, и город не сможет почувствовать себя свободным, пока все они не побеждены. А цена за это была высокой: часть Саламанки уже была разрушена, чтобы построить три форта. Город потерял галереи, колледжи и дома, все превратилось в руины.

После службы Веллингтон остановился в украшенных фантастически красивой резьбой западных вратах собора, выходящих на площадь возле епископского дворца. Люди встретили его аплодисментами. Он пробирался сквозь толпу, кивая и улыбаясь, иногда приподнимая простую шляпу без пера, но глаза его рыскали по лицам, как будто разыскивая кого-то. Увидев Хогана, он махнул ирландцу рукой.