Бернард Корнуэлл - Клинок Шарпа

Значит, Шарп похоронен в общей могиле с врагами. Хоган чуть не разрыдался. Он нервно сглотнул, постучал ногой об ногу, как будто замерз, и глянул на Прайса:

– Теперь это ваша рота, лейтенант.

– Нет, сэр!

Хоган мягко произнес:

– Да. Завтра утром уходите. Батальон найдете у Сан-Кристобаля. Придется все объяснить майору Форресту.

Прайс упорно качал головой:

– Мы же не нашли его, сэр. По крайней мере, ему нужны приличные похороны!

– Хотите разрыть уже похороненных?

– Да, сэр.

Хоган покачал головой:

– Завтра дадите залп над общей могилой. Это все.

Да, это все, думал Хоган, направляясь к штабу, все, чего мог желать Шарп. Нет, не так: он не знал, чего мог желать Шарп, кроме успеха. Он всегда хотел доказать, что человек, поднявшийся из низов, может быть столь же хорош, как и любой из привилегированного класса. Пусть лучше покоится с миром, чем поймет, сколь несбыточна его мечта. Но Хоган тут же отмел и эту мысль: нет, не лучше. Шарп был беспокойным, честолюбивым, но однажды, думал Хоган, его честолюбие могло быть удовлетворено. Хоган даже немного обижался на Шарпа за то, что тот был убит: друзья так не поступают. Представить себя без Шарпа было сложно: стрелок всегда мог перевернуть все с ног на голову, привнести азарт в скуку – а теперь все кончилось, друг погиб.

Хоган устало поднялся по ступеням штаба. Офицеры как раз собирались в столовую. Веллингтон заметил лицо Хогана и остановился:

– Майор?

– Ричард Шарп мертв, сэр.

– Нет.

Хоган кивнул:

– Простите, милорд, – и рассказал все, что знал.

Веллингтон слушал молча. Он помнил Шарпа сержантом, они много миль прошли вместе, давно знали друг друга. На лице Хогана он видел боль и разделял ее, но не знал, что сказать, и только покачал головой:

– Мне очень жаль, Хоган, очень жаль.

– Да, сэр, – Хоган вдруг понял, что жизнь отныне будет серой и неинтересной: Ричард Шарп был мертв.

Хирурги не соврали майору Хогану: они хорошо помнили Патрика Харпера, чье тело, бесчувственное после падения, они тщательно исследовали. Переломов и других ран найдено не было, и сержант был перенесен в палату, где мог лежать до прихода в сознание.

Но был и еще один пострадавший в той схватке. Когда его принесли к хирургам, он еще дышал, но очень слабо, и только глубокое беспамятство спасало его от боли. Санитар снял с него пустые ножны вместе с перевязью, стянул рубашку и увидел старые шрамы. Потом тело подняли на грязный стол.

Хирург, забрызганный свежей кровью, блестевшей поверх засохших пятен недельной давности, оттянул рейтузы Шарпа, разрезал их большими ножницами и увидел, что рана идет далеко вниз и вправо по брюшной полости. Он покачал головой и выругался. Кровь толчками вырывалась из небольшого пулевого отверстия и растекалась по животу и бедру раненого, но хирург даже не потянулся за скальпелем: он нагнулся к мускулистой груди, прислушался к дыханию, такому слабому, что его трудно было различить, потом взялся за запястье. Пару секунд он не мог даже нащупать пульс, почти сдался, но вдруг почувствовал легкое биение. Тогда он кивнул ординатору:

– Стяните края.

Помочь тут было нечем, разве что не дать совсем истечь кровью – правда, этот исход мог быть милосерднее для человека с такой раной. Санитар ухватил ноги Шарпа и крепко сжал их, не давая дернуться, а ординатор сжал края раны, сводя окровавленную плоть, не обращая внимания на попадающие внутрь клочки одежды и стараясь держать пальцы подальше от зияющей дыры. Хирург прошел к жаровне, взял кочергу и раскалил щуп. Раненый дергался и стонал, но боли не чувствовал. Кровотечение остановилось, в воздухе повис дым и запах горелой плоти. Хирург наморщил нос:

– Перевяжите. И уносите.

Ординатор кивнул:

– Нет надежды, сэр?

– Нет, – пуля осталась внутри. Хирург мог отнять ногу за девяносто секунд, мог нащупать пулю и вытащить ее из бедра за шестьдесят, наложить шину на сломанную руку, он мог даже достать пулю из груди, если она не задела легкое – но никто на свете, даже знаменитый Ларре [73] Один из основоположников полевой хирургии, ввел походные лазареты и впервые организовал эвакуацию раненых с поля боя. , главный хирург Наполеона, не смог бы вынуть пулю, попавшую в нижнюю правую часть живота. Этот человек – труп: дыхание все слабее, кожа бледнеет, уходит пульс. Чем быстрее он умрет, тем лучше: остаток жизни будет для него непрерывной болью. Да и сколько осталось жизни? Рана воспалится, начнет гнить, и к концу недели его, так или иначе, похоронят. Хирург, раздраженный неудачей, перевернул Шарпа на бок и увидел, что выходного отверстия от пули нет. Зато есть шрамы от порки: бунтарь отбегался. Плохой конец.