Бернард Корнуэлл - Клинок Шарпа

Спирс выругался. Керси, как и он сам, был офицером Исследовательской службы, но он был мертв, погиб на укреплениях Альмейды, когда Шарп взорвал пороховой склад.

– А вы сами как о нем узнали? – перешел в атаку Шарп.

Спирс пожал плечами:

– Слушаю сплетни – я же разведчик.

– Почему это стало так важно именно сейчас?

– Не так уж и важно, но мне хотелось бы знать, – рука на перевязи дернулась. – Когда вылечусь, вернусь к работе, и мне понадобятся друзья повсюду.

Шарп медленно пошел прочь:

– Только не в Саламанке. Французы ушли.

Спирс пристроился рядом:

– Да, сейчас их здесь нет. Но нам надо сперва победить Мармона, иначе придется вернуться в Португалию поджав хвосты, – он поглядел на Шарпа. – Если что-нибудь услышите, дайте мне знать.

– Об Эль-Мирадоре?

– Да.

– Почему бы не спросить Хогана?

Спирс зевнул:

– Может, и спрошу. Потом.

Около полудня Шарп дошел до главной батареи и остановился посмотреть, как артиллеристы раскаляют ядра в переносных печах. Он понимал, что атака скоро начнется, может, даже завтра. Это положит конец посещениям Palacio Casares . Как же ему хотелось, чтобы пушкари не усердствовали! Ядра в печи закатывали по желобам, с обратной стороны в бункер кидали уголь. Массивные стальные емкости гудели от полуденного зноя, снизу виднелось пламя: просто удивительно, как люди могут работать при такой температуре, да еще на солнце! За пятнадцать минут восемнадцатифунтовое ядро разогревалось докрасна, его вытаскивали из печи длинными клещами и аккуратно клали на металлические носилки, которые два пушкаря относили к орудию. В ствол засыпали порох, прокладывая сверху влажными тряпками, чтобы горячее ядро не воспламенило его до выстрела. Быстро, стараясь не допустить взрыва, проталкивали раскаленный шар в ствол банником – тут же следовал грохот, и ядро, оставляя за собой легкий шлейф дыма, прямо наводкой врезалось в полуразрушенные укрепления французов. Вражеские пушки ответить уже не могли. Атака, подумал Шарп, вряд ли будет встречена ожесточенным сопротивлением. Может, Леру уже мертв, и тело его лежит среди прочих жертв осады? Может, артиллеристы уже выполнили работу за Шарпа?

Маркиза что-то писала за столиком в гардеробной. Она улыбнулась:

– Как все продвигается?

– К завтрашнему дню закончат.

– Точно?

– Нет, – он с трудом скрывал сожаление в голосе, но она, казалось, разделяла его чувства, что его, по правде сказать, несколько удивляло. – Пэр примет решение завтра, но ему незачем ждать. Все случится завтра.

Она положила перо, встала и быстро поцеловала его в щеку:

– Так значит, завтра ты его поймаешь?

– Если он уже не мертв.

Она вышла на балкон и откинула одну из ставень. В Сан-Винсенте поднималось пламя нескольких пожаров, почти незаметное на солнце, над Сан-Каэтано поднимался дым: там только что погасили еще одно возгорание. Она снова повернулась к нему:

– Что ты собираешься с ним сделать?

– Если не будет сопротивляться, возьму в плен.

– И снова отпустишь под честное слово?

– Нет, не на этот раз. Его закуют в кандалы: он нарушил слово, так что теперь не будет ни обмена, ни хорошего обращения. Пошлют в Англию, в тюрьму, и продержат там до конца войны. Кто знает, может, привлекут к суду за убийство: он же убил человека, будучи на поруках.

– Итак, завтра я буду в безопасности?

– Пока не пошлют еще одного убийцу.

Она кивнула. Он привык к ней такой, какой она была сейчас, к ее жестам, внезапным смущенным улыбкам – и почти забыл шаловливую кокетку, которую встретил на Сан-Кристобале. Она говорила, что это ее маска для окружающих, а он видел настоящее. Интересно: встретив ее вновь, как-нибудь потом, и увидев эту маску в окружении подхалимов-офицеров, будет ли он, как раньше, чувствовать ревность?

Она улыбнулась:

– А что будет с тобой, когда все закончится?

– Мы вернемся к армии.

– Завтра?

– Нет. Наверное, в воскресенье, послезавтра. Пойдем на север и вынудим Мармона сражаться.

– А потом?

– Кто знает? Может, Мадрид.

Она снова улыбнулась:

– У нас есть дом в Мадриде.

– Дом?

– Совсем маленький. Не больше шестидесяти комнат, – маркиза рассмеялась, увидев выражение его лица. – Тебе всегда будут рады, хотя там и нет тайного входа.

Это было невозможно, и Шарп знал это. Они никогда не говорили ни о ее муже, ни о Терезе. Они были тайными любовниками, некто Шарп и леди из высшего общества, и эта тайна не должна быть раскрыта. Все, что им было отпущено, – несколько дней и ночей, и теперь судьба разделяла их, уводя его в бой, а ее – на секретную войну в письмах и шифрах. Сегодняшняя ночь, завтрашний приступ – а потом, может быть, всего лишь еще одна ночь, последняя. Все, что после, – в руках Божьих.