Лев Рубинштейн - Честный Эйб

Мистер Линкольн читал и в конторе, лёжа на полу в приёмной, хотя у него был свой кабинет. Он оправдывался тем, в маленьком кабинете ему некуда девать ноги. Как мы уже сказали, ноги его занимали половину комнаты.

Вторую половину комнаты занимали Вилли и Тэд.

Описать в подробностях, что представляла из себя эта вторая половина, нет никакой возможности, потому что на это не хватит бумаги. Достаточно сказать, что большая чернильница Хэрндона находилась на полу и представляла собой паровоз, под названием «Крокодил». Бухгалтерская книга, в которую Хэрндон вносил приход и расход, превратилась в станцию со странным названием «Середина Африки», а колокольчик, которым Хэрндон вызывал к себе конторщика, давал отправление поезду. Вагонами служили конверты от утренней почты.

— Мистер Линкольн, — сказал Хэрндон, останавливаясь на пороге, — как хотите, но это невозможно! Почему вы не оставляете детей дома?

— Гм, видите ли, Хэрндон, — отвечал Линкольн, не отрываясь от книги, — дело в том, что я отпустил служанку к родственникам, а миссис Линкольн с утра направилась по магазин, подбирать шёлк к вечернему платью. Дети не сделают ничего дурного.

— Ничего, кроме того, что они превратили в мусор всю переписку с Центральной железнодорожной компанией. Прикажите этим молодцам привести приёмную в порядок.

— Вы правы, как всегда, Хэрндон, — грустно сказал Линкольн. — Но что поделаешь, я не люблю деспотов, в том числе деспотов-родителей. Дети должны быть свободны.

— А где же дисциплина, сэр?

— Не дисциплина, а любовь должна привязывать детей… Вилли, Тэд! Положите на стол бухгалтерскую книгу.

— Сэр, это не книга, а «Середина Африки», — отвечал Вилли.

— Тогда положите на стол «Середину Африки», — сказал Линкольн и углубился в книгу.

Хэрндон молча положил на стол книгу. Потом он ухватил ребят за воротники, вывел их в соседнюю комнату и запер дверь на ключ.

— Сэр, я про-те-стую, — послышался голос Тэда из-за двери, — вы не… имеетеникакогоправабратьнасзашиворот! Потомучтомылюбимпапуаневас!

— Вы послушайте, что он пишет! — воскликнул Линкольн.

— Что это у вас в руках? — спросил Хэрндон, нагибаясь за чернильницей.

— «Листья травы», стихотворения некоего Уо́лта Уи́тмена. Послушайте, Хэрндон!

— Разве этот Уитмен — негр? — спросил Хэрндон.

— Нет, он поэт.

— Странный поэт. Стихи должны иметь рифму.

— Как вы не понимаете, Хэрндон? Это новая школа в поэзии. Рифмы часто нет и у Шекспира.

— Ну уж, сравнили!

— Надо быть смелее, Хэрндон. И Шекспира в молодости считали просто рифмоплётом. Смотрите:

— Боюсь, что ему придётся долго ждать, — сказал Хэрндон, садясь за стол.

— Вы ничего не поняли. Это жизненно, и свежо, и привлекательно. Это вся Америка. Я оставляю эту книгу здесь на столе, и пусть посетители читают её.

— Он хочет быть негром, этот Уитмен?

— Он хочет свободы, самого драгоценного дара наших предков.

— Если он хочет свободы, ему не следует желать быть негром.

— О! Вы повторяете то, что говорят наши противники, которые называют себя демократами…

Линкольн поднялся с пола и бросил книгу на стол.

— В Декларации Независимости [6] Декларация Независимости (1776) провозгласила образование независимого от Англии государства — Соединённых Штатов Америки. , написанной Дже́фферсоном, сказано: «Все люди созданы равными». Теперь у нас говорят: «Все люди созданы равными, кроме негров». Если мы будем продолжать эти «кроме», то скоро окажется, что равными созданы только рабовладельцы. Так оправдывают в Америке деспотизм.

— Вам нравятся негры?

— Я этого не сказал. Но я не могу логически допустить, чтоб в свободной стране существовал законно рабский труд. Труд должен быть свободен. А пока существует рабский труд, страна находится под угрозой развала.

— Надеюсь, что этого не будет, — сказал Хэрндон, — потому что, если это будет…

В дверь постучали. Веснушчатый конторщик доложил:

— Мистер Де́лман к мистеру Линкольну.

— Делман? — переспросил Хэрндон. — Это из правления Центральной железной дороги. Просите войти.