Валентин Лавров - Катастрофа

Расстреляли Фанни Каплан поспешно — 3 сентября. Какое уж тут расследование. Скорее выглядит попыткой замести следы. Особенно если учесть, что близкой подругой Фанни была сестра Свердлова Сарра, работавшая в секретариате Ленина и наверняка знавшая о распорядке дня вождя».

«Любимый вождь» — Свердлов — дал садистское распоряжение коменданту Кремля П.Д. Малькову: «Останки уничтожить без следа». Почерк такой же, как при убийстве царской семьи.

Еще одно исследование этого вопроса предпринял сотрудник Министерства внутренних дел Евгений Данилов. В статье «В чьей руке был браунинг» («Совершенно секретно», 1991, № 3) он убедительно доказывает, что вовсе не Каплан стреляла в Ленина, и не было никакого заговора эсеров.

…Глубоки и таинственны твои омуты, российская история!

3

— Какая встреча! Иван Алексеевич, голубчик вы мой драгоценный! — рокотал Алексей Толстой. — А я уже и адресок ваш записал, Цетлина сказала мне, что вы снимаете дачу на Большом Фонтане. Дай, думаю, зайду. Шутка ли — сам Бунин в Одессе! Я так обрадовался. Думаю, надо срочно навестить, старую дружбу вспомнить.

Толстой крепко обнял друга, троекратно облобызал.

— Как живете-можете? Хлебнули, поди, беды? Мы с Наташей тоже под большевиками побывали, узнали, почем фунт лиха.

Бунин любил этого большого шумного человека. Хотя его порой утомляло многословие Толстого, но ему нравилась редкая талантливость Алексея Николаевича, его большой художественный дар, то, что он был умен и зорок.

В кругу друзей Бунин восхищался:

— Никто не знает так хорошо Русь, как Алеша Толстой. Слушаешь его или читаешь, и кажется порой, что он весь свой век провел в одних палатах с Петром Алексеевичем, присутствовал при казни стрельцов, видел, как московские бабы вываливают печной пепел возле своих палисадников. Какое богатство языка, какие сочные краски!

Вера Николаевна, оставшись наедине с мужем, возражала:

— Согласна, писатель он одаренный, таких мало. Но в личных отношениях бывает до грубости циничен, дурачком прикидывается…

— Это от избытка натуры. Зато какой он славный собеседник!

— И мот изрядный, — вставляла Вера Николаевна.

— Мы все моты, — добродушно замечал Бунин. — Это у нас наследственное. От предков-дворян. Вон мой папаша Алексей Николаевич, сколько он прокутил, сколько добра в карты спустил. И свое родовое промотал, и матери моей. Меня в мир голым отправил.

* * *

…В тот августовский вечер, когда Бунин случайно повстречал Толстого, тот припомнил недавний литературный вечер в Москве.

Обсуждали только что вышедшие «Двенадцать» Блока.

Сначала было чтение. Когда чтец закончил, воцарилось благоговейное молчание. Потом послышались восторженные восклицания:

— Изумительно! Замечательно!

Тогда на сцену поднялся Бунин. Стараясь укротить гнев, он сказал:

— Господа, вы знаете, что происходит в России на позор всему человечеству вот уже целый год. Имени нет тем бессмысленным зверствам, которые творятся нынче на Руси. Число убитых и замученных, ни в чем не повинных людей достигло, вероятно, уже миллиона, целое море слез вдов и сирот заливает нашу землю.

Зал сидел затихший, словно пристыженный. Все понимали, что поднявшийся на сцену Бунин говорил то, что всех давно мучает, но что многие способны повторить лишь шепотом, ибо всеобщий страх все больше сковывает уста и души.

Голос Бунина нарастал:

— Нынче убивают все, кому не лень: дезертиры, наводнившие города и все бегущие с фронта, мужики в деревнях, всякая шваль, присваивающая себе звание «революционеров». Еще в прошлом году солдаты поднимали на штыки своих офицеров. Продолжают они свое черное дело и теперь, бегут домой захватывать и делить землю, им не принадлежащую. По пути убивают железнодорожных служащих, начальников станций, требуя у них поездов и локомотивов, которых у тех нет.

Не странно ли вам, что в такие дни Блок провозглашает: «Слушайте, слушайте музыку революции!»

Более того, этот поэт в журнале «Наш путь» печатает нам всем и нравоучение статью «Интеллигенция и революция». Чему же поучает нас Блок? Он, для начала, сомневается, что хуже, или, как он выражается, «тошнотворнее» — безделье или кровопролитие. Далее, он нас вполне серьезно уверяет, что совершенно были правы те, кто в прошлом октябре стрелял по кремлевским соборам.

Для Блока нет ничего святого. Свою правоту он оправдывает ужасающей клеветой на православных служителей: «В этих соборах толстопузый поп целые столетия водкой торговал, икая!»