Валентин Лавров - Катастрофа

Прежде я слыхал, что к вождям простому смертному не дойти. Теперь я остро почувствовал вздорность этих слухов. И свободно подходил к двери Свердлова. Он сам открыл мне дверь. И только. С мягкой улыбкой подал руку и усадил в кресло. И сразу выпалил:

— Товарищ Махно, вы с нашего бурного юга. Вы чем там занимались?

— Тем, чем занимались широкие массы тружеников революционной деревни. Они живут идеями революции.

Свердлов перебил меня:

— Что вы говорите, крестьяне юга в своем большинстве кулаки и сторонники Центральной Рады.

Я, конечно, рассмеялся…

В это время Исидор Лютый, зная порядок таких бесед, произнес:

— Друзья, выпьем за встречу нашего родного Махно с товарищем, как его…Свердловым, — подсказал Абрам Шнейдер.

Выпили. Закусили.

— Ну, батько, слухаем тебя! Расскажи, как ты с Лениным поссорился.

— Это позже. Тогда Свердлову без всяких колебаний признался, что я — анархист-коммунист бакунинско-кропоткинского толку.

— Нет, — воскликнул Свердлов, — вы совсем не похожи на анархистов, которые засели было на Малой Дмитровке, да мы их разгромили.

Свердлов позвонил по телефону к Ленину и сообщил, что имеет у себя товарища, который привез важные сведения о крестьянах на юге…

Свердлов повесил трубку и написал мне пропуск на час дня.

— Приходите, — сказал он, — пойдем к Ильичу, то есть к товарищу Ленину…

— Пьем за батькину встречу с этим… — заорал Лютый.

— Да подожди ты, — осадили нетерпеливого казака его товарищи.

— Ты на свою бабу и то созревший лезешь, а тут — вожди!

Батько спокойно переждал перепалку и продолжил:

— На другой день, ровно в час дня, я был опять в Кремле у председателя Всероссийского Центрального Комитета Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов товарища Свердлова. Он провел меня к товарищу Ленину…

— Ура! Пьем за батько и Ленина, — заорало несколько иссохшихся, как пустыня Сахара, глоток. — Слава батько!

Выпили. Закусили кто салом, кто капустой или огурцом.

Махно вдруг, весь внутренне засияв, как гимназист на выпускном балу, сказал:

— Товарищ Ленин встретил меня как отец родной. И только. Одной своей ручкой, так сказать, взял меня за руку, другой — вот так, легоконько касаясь моего плеча, садил в кресло.

Свердлова он попросил сесть, а сам прошел к своему переписчику и сказал что-то. Потом сел против меня и начал расспрашивать.

— И чего он выспрашивал? — поинтересовался Каретников. Он всегда в этом эпизоде задавал этот вопрос.

— Первое — из каких я местностей? Затем — как крестьяне этих местностей восприняли лозунг «Вся власть Советам на местах»? И бунтовались ли крестьяне моих местностей против нашествия контрреволюционных немецких и австрийских армий?

Я на все отвечал кратко.

Свердлов сидит и слушает. Молчит не хуже рыбы.

Ленин обо всем расспрашивает меня подробно. А об одном месте моего рассказа три раза переспросил.

— Это об чем? — полюбопытствовал Лютый, грязным пальцем выковыривая мясо изо рта.

— А об том, что крестьяне лозунг «Вся власть Советам на местах» разумеют так: что вся власть на месте действительно должна отод… отожествляться с волей самих крестьян.

— Это понимание правильное? — спросил Ленин.

Я ответил:

— Да!

Ленину это не понравилось. Он мне говорит:

— В таковом случае крестьянство из ваших местностей заражено анархизмом.

Говорю:

— А рази это плохо?

Ленин уклончиво отвечает:

— Я, дескать, не хочу того сказать. Даже напротив, это ускорило бы победу коммунизма над капиталом и его властью.

Мне это было приятно. Но Ленин добавил:

— Только такое настроение в крестьянстве неестественно. Это все от анархистской пропаганды. Оно быстро развеется.

Я возразил, что вождю нельзя быть пессимистом.

Тут Свердлов встрял:

— Так что, анархию надо развивать среди крестьян?

Я ему режу в глаза:

— Ваша партия развивать не будет!

Тут Ленин подхватился:

— Во имя чего надо развивать анархию? Чтоб дробить силы пролетариата? Чтоб повести его на эшафот, под топор контрреволюции?

Я тут малость распалился. Объяснил ему, что анархисты не ведут к контрреволюции.

— А рази я это сказал? — спросил Ленин. И объяснил, что он просто против раздробления сил.

Потом мы стали говорить об мужестве красногвардейских отрядов. Я сказал, что участвовал в разоружении десятков казачьих эшелонов и никакого их мужества не заметил. И только.

Ленин удивился:

— Как так?