Николай Данилов - Кордон

Перовский понимал, что если он встанет на сторону Муравьева и благополучно пройдет беседа с царем, все равно вопрос военного губернатора не будет решен быстро. Когда дело касается взаимоотношений стран, чьей-то угрозы, государь считает уместным узнать мнение Нессельроде. Приобретение же вооружения, любое строительство новых объектов потребует денежные затраты, и тут царь

обязательно посоветуется с министром финансов. От того, как выскажется Егор Францевич Канкрин, будет зависеть судьба обороны России. «Нет денег, — скажет финансовый бог страны. — Казна нужна для других, более полезных, дел». И — точка. Доказывал же он царю, что содержать гужевой транспорт в России выгоднее, чем строить железные дороги, и единственную чугунку от Санкт-Петербурга до Москвы государственный казначей считает ошибкой века… Мало ли кому взбредет в голову написать в высокие кабинеты! Надо все обдумать, взвесить, обсудить…

Муравьев писал, Санкт-Петербург молчал. Прошли долгие месяцы. И вот, проделав большие тысячи трудных верст, прибыла на перекладных в Иркутск долгожданная почта. Николай Николаевич осторожно, не без внутренней тревоги, вскрыл ножницами большой пакет с сургучными печатями. В нем надежда, чаяния военного губернатора, судьба далекой окраины России.

Прочитав письмо, Муравьев посуровел. Он швырнул послание на стол и нервно заходил по комнате. «О, мудрый и дальновидный отец Иннокентий! — вспомнил губернатор архиепископа. — Преклоняюсь перед твоей прозорливостью…» Его тянуло к письменному столу, чтобы незамедлительно ответить на послание. Но Николай Николаевич лучше других знал свой характер, горячую натуру, а потому не без усилий придержал себя от душевного порыва. Резкий ответ, какой ему хотелось немедля написать, мог только усугубить положение. Столица с лупой в руках будет рассматривать буквы, текст и между строчек читать его донесение. Стало быть, изложить на бумаге следует все продуманно и обстоятельно. Для этого, как понимал сам Муравьев, надо успокоиться. Он сел в кресло и устало прикрыл глаза. Мысли губернатора заработали в непривычном направлении.

Супруга тихо приблизилась к мужу и со словами «Все, милый, будет хорошо» нежно обняла его шею руками.

Екатерина Николаевна, пламенно любя мужа, была безгранично счастлива тем, что ей выпала завидная доля быть любимой. Француженка по происхождению, найдя приют в России, она не жалела, что волей судьбы оставила свою родину и связала жизнь с русским человеком, беспокойным, не умеющим быть без дела и забот. Муравьев никогда не говорил жене громких и возвышенных слов о своей стране, не терпел пафоса, но она знала, что он ис-

кренне и беспредельно предан России, служит ей честно и бескорыстно. Наверное, в этом, в своей причастности к большим и важным государственным делам, безусловной пользе, которую приносил служению Отчизне, видел свое счастье непохожий на других губернаторов военный наместник Восточной Сибири.

Супруга Муравьева не относилась к категории тех женщин, которые, ревностно отстаивая право «первых дам» гарнизона, бесцеремонно лезли в служебные дела мужей, а при случае в обществе подруг заявляли: «Мы посоветовались с Николя, и я решила…» Екатерина Николаевна знала недостатки своего мужа — вспыльчив, горяч, в пылу гнева зол, временами, когда не ладились служебные дела, раздражителен и капризен. Но это все ей казалось сущей чепухой, которая не могла заслонить человека умного и честнэго, в принципиальных вопросах настойчивого и волевого, в быту обаятельного и доброго друга жизни. Люди проверяются временем и поступками. Супруги Муравьевы выдержали и то, и другое.

Когда Николай Николаевич, вернувшись в Тулу от самого государя, сообщил жене о новом назначении, женщина содрогнулась, изменилась в лице. Придя в себя, взволнованно спросила:

— За что тебя туда, Николя?

Сибирь в ее представлении была страной вечных снегов и льдов, краем одних каторжан и ссыльных. Николай Николаевич, насколько у него хватило фантазии, строил оптимистические прогнозы, рисовал жене радужную картину жизни в Восточной Сибири. Супруги тогда невольно вспомнили не столь уж давние петербургские события середины двадцатых годов: выстрелы на Сенатской площади, а затем суд. Пять декабристов — К. Ф. Рылеев, С. И. Му-равьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин, П. И. Пестель и П. Г. Каховский — были приговорены к смертной казни четвертованием, сто двадцать один человек — к каторге на вечное поселение в Сибирь. Николай I, ознакомившись с приговором суда, запротестовал: «Нет-нет, никакого четвертования!». Ему показалось, что отрубать руки, ноги, а потом голову слишком церемонно. К тому же, на эшафоте будет много мяса и крови. Такое зрелище не для светЬких дам, которые непременно будут присутствовать при казни. И царь проявил милосердие: он велел пятерых, приговоренных к мучительной смерти, просто повесить. Казнь 13 июля 1826 года обернулась для палачей