Николай Данилов - Кордон

Сев у окна, император величественным жестом показал графу на противоположное кресло. Муравьев, опустившись на мягкое сиденье, почувствовал на себе взоры еще двух пар царских глаз. Справа с чуть насмешливой, улыбкой величественно смотрела на него Екатерина II; слева, надменно вскинув курносое лицо, глядел Павел I. Обрамленные в золотые рамы, бабушка и отец своим присутствием подбадривали внука и сына и угнетающе давили на посетителя. Широкое полузашторенное окно блекло отражало большие напольные часы. Над головой Муравьева висела огромная хрустальная люстра с десятками стеариновых свечей.

— Императорский двор, — медленно произнес монарх, — хорошо помнит твоего отца. Николай Назарьевич был умным и отменным исполнителем царской воли. Полагаю, яблоко от яблони далеко не упало…

Муравьев степенно склонил голову. Император, как бы между прочим, напомнил, что с бумагами графа ознакомлен, однако заметной государственной выгоды от от-

мены крепостного права не увидел и отклонил предложение, ибо ввод земельной реформы считает мерой преждевременной.

Граф молчал.

— Ты убежден, что расчеты, приложенные к рапорту, верны?

Муравьев поднялся с кресла и, держа руки по швам, заявил:

— Абсолютно.

Царь удивленно вскинул брови:

— Вот как!

— Я полагаю, ваше величество, что в скором будущем в России появится настоятельная необходимость отменить крепостное право.

«Ах, ты либерал! Демократ!» — мысленно возмутился царь и небрежно махнул рукой: садись, мол! Он усилием воли подавил желание выгнать графа вон. Было для монарха в этом человеке что-то непривычное, резко отличающее от других, которые посещают его хоромы. «Не холуй, — отметил про себя царь. — Вызывающе смел, задир-чив и, кажется, умен. При дворе такой человек был бы нетерпим. Однако он вполне пригодится для другой цели…»

— Крепостное право, — повелительно сказал Николай, — было, есть и будет на Руси до тех пор, пока Мы не пожелаем его отменить. — Помолчав, уступчиво добавил — Возможно и упраздним, но не в скором будущем…

Граф промолчал, что и успокоило императора. Царь, словно забыв о чем говорили, повел разговор о других государственных делах, свободно переступая границы России.

— Европа меня не беспокоит, — убежденно сказал он. — Австрия и Пруссия — это наши форпосты, ограждающие Россию от вольнодумных идей Франции. Французы легкомысленны… — И царь сделал отступление.

Николай I был противником всяческих сантиментов, любую поэзию считал вольностью, поэтов не терпел. Правда, исключение составлял Жуковский, переводивший благонамереннейших немецких поэтов. На стихи придворного сочинителя, «ангела хранителя русской поэзии», как тогда называли Жуковского, духовный композитор Львов паписал для дворцовой капеллы гимн «Боже, царя храни». Прослушал император торжественное сочинение и, как знал Муравьев, прослезился, объявил его государственным гимном. Но Жуковский не Пушкин, а поэтому и от-

ношение монарха к ним было разное. Самодержец всея Руси Великой с большим подозрением относился ко всему печатному. Введя жесткую цензуру в своей стране, он ревниво следил, чтобы литературная «крамола» не проникла в Россию из Западной Европы.

В начале сороковых годов Николай узнал, что в Париже ставится пьеса «Екатерина II и ее фавориты». Он тут же написал французскому послу в России графу Палену гневное письмо, в котором потребовал, чтобы во Франции немедленно прекратили «гнусное представление», а пьесу конфисковали. В ином случае, пригрозил русский император, дипломатические отношения стран будут прерваны, посол выдворен из Санкт-Петербурга в двадцать четыре часа. Во Франции вняли такому заявлению монарха. Пьесу запретили ставить, все ее экземпляры конфисковали.

Чуть позже, в 1844 году, Николаю донесли, что в той же Франции, в ее столице, снова покушаются на авторитет династии Романовых — готовится к представлению новая крамольная пьеса «Павел I» со сценой убийства царя в Михайловском дворце. Как за родного отца не заступиться! И в этот раз из России последовал ультиматум: «Прекратите! Иначе…»

— И знаешь, граф, что я им заявил? — доверительно сказал царь. Сделав паузу, он угрожающе прогудел: — Если во Франции пьеса будет поставлена, я пошлю в Париж миллион зрителей в серых шинелях! — Николай хохотнул, вызвав у графа улыбку. — Пьесу, конечно, сняли. Каково?

— Мощь России чувствуют, — отозвался Муравьев, — Войны с нами страшатся.