Валентин Рыбин - Азиаты

Наргуль начала всхлипывать. Арслан вновь обозлился:

— Сними с себя свои тряпки, пока не задохнулась совсем! Подсунули мне ребёнка — теперь возись с его соплями!

Не глядя в её сторону, он слышал, как она разделась, оставшись в одном платье и чувяках, и села в его изголовье. Наступило гнетущее молчание. Арслан не хотел разговаривать с малюткой-женой, а она не знала о чём говорить с разъярённым мужем. И наконец, когда молчать стало невмоготу, Наргуль робко спросила:

— Хан мой, что дальше будем делать?

— Не знаю, — грубо отозвался он.

— Как же так, хан мой? — уверенней проговорила Наргуль. — С губернаторшей ты знал что делать, а со мной не знаешь…

— Замолчи, глупышка! Как ты смеешь говорить о таком, разве ты женщина?! Ты ребёнок ещё!

Наргуль вновь начала всхлипывать, а потом и заплакала, подвывая:

— Ой, ма-а-ма, возьми меня назад! Не хочу быть женщиной…

— Не позорь ни себя, ни меня! — прикрикнул Арслан. — Что подумают люди, если услышат. Ложись и спи…

Она покорно легла рядом, но он так и не дотронулся до неё. Не дотронулся ни в свадебную ночь, ни в другие дни.

Постепенно Наргуль привыкла к нему: отношения у них складывались, как у брата с сестрой. Ровно научились разговаривать между собой, а на людях Наргуль выглядела весёлой и довольной. Лучшей забавой для неё было перебирать золотые монеты, которые раньше носила привязанными к косичкам, а теперь пришила их к кусочку материи и получилась «маклайса» [18] Маклайса — от слова «маклай», что значит — лоб. Маклайса носится на лбу. . Повязывала на лоб «маклайсу» и выходила на улицу, чтобы подразнить своим богатством подружек.

Арслан, вольный, как степной ветер, проводил время на тахте за пиалой чая с джигитами. То играл в «дуззум», переставляя шашки на доске, то слушал сказки или страшные новости, которые высыпались из уст джигитов, как из хурджунов орехи. Иногда джигиты посмеивались над Арсланом, как над всяким молодожёном. «Бедный наш хан, как она его измучила — одни скулы на лице остались!». «А посмотрите, как заплетаются его ноги, ну, прямо как у верблюжонка!»

Арслан не смеялся и не злился, потому что не знал, как себя вести, слушая насмешки друзей. Думал он, глядя в небо: «Неужели они знают, что мы не живём с Наргуль, как муж и жена? Если догадываются, то эго плохо!..»

Незаметно улетучилось тёплое лето, начались дожди, вода реках помутнела. Отправилась Наргуль домой на кайтарму [19] Кайтарма — до выплаты всего калыма молодую отвозят к родителям. . Арслан со своими джигитами занялся делом. Принялись складывать высушенную и очищенную овечью шерсть в мешки, скатывать ковры и кошмы. Заполнили чувалы ячменём. Погрузили всё это на верблюдов и в большеколесные арбы, поехали на базар в Астрахань. Аульчане вышли на дорогу, разложили по обеим сторонам сушняк, подожгли его и погнали сквозь огонь верблюдов и лошадей, дабы отогнать злых духов. Пока шёл караван, захлёбываясь едким дымом, Тахир-мулла и аксакалы молились Аллаху, чтобы принёс удачу туркменам в торговле…

С появлением на военной арене нового персидского полководца. Надир-хана, постепенно восстановившего границы Персии в тех масштабах, в которых они находились в лучшие времена взлёта и процветания этого государства, вновь усилила свой натиск Турция. Пользуясь тем, что русские войска сосредоточились в Польше, в войне за польское наследство, Турция вынудила крымского хана поднять в седло двадцатитысячную армию, укреплённую калмыками Дондука-Омбо, и бросить на Кавказ, чтобы остановить Надир-хана, уже вторгшегося в южные провинции Закавказья. Срочные донесения с юга показывали, что крымские татары сначала произвели набеги на Украину, затем вторглись в пределы южно-русской степи и двинулись к горам Большого Кавказа. Срочно созванное заседание Сената приняло решение объявить турецкому султану войну, заключить мир с Надир-ханом и в союзе с ним, единым ударом разгромить, турецкие войска.

Спешность приведения в действие намеченного плана была столь велика, что русский посланник Иван Петрович Калушкин отправился к Надир-хану в самый разгар зимы, когда по России разгуливали метели и стояли жестокие морозы. Путь от Кумы до Терека был засыпан снегом. Туркменская почтовая служба, забывшая когда в последний раз появлялись курьеры со стороны Астрахани, мирно коротала в тёплых войлочных кибитках снежную зиму.

Колоколец, на звон которого первым выскочил Арслан, оказался на дипкурьерской кибитке на санях, запряжённой двумя крупными лошадями. Кибитку сопровождали калмыки и казаки — не меньше сотни всадников. Арслан едва разместил всех в юртах. Пока они отдыхали, Арслан готовился в дорогу с десятью джигитами. Из разговоров Арслан узнал, что на юг едет сам посланник российский Калушкин. Тощий и длинный, с чёрным задубевшим от мороза лицом, он и в юрте не снимал с себя шубу и всё время ощупывал походную сумку, в которой вёз важные документы. Узнав, что сопровождать его будет отряд под командованием сына туркменского хана, посол спросил: