Валентин Рыбин - Азиаты

— Берек-ага, это неразумно! — запротестовал Нияз-бек. — Придёт знахарка, сразу все узнают, что Арслан больной, и пойдёт тогда слух по аулам, что твой сын привёз из Крыма заразную болезнь. Не лучше ли купить у кара-ногайцев буйволицу и поить Арслана её молоком. Я слышал от хивинцев: когда их хан начинает проявлять признаки сумасшествия, ему приводят из Астрабада буйволицу и поят его молоком:

— Это не воспрещается, — согласился, сделав умный вид, мулла, — но надо лечить не только желудок, но и душу, а душа излечивается только Кораном. Приблизься ко мне, сынок, и положи правую руку на священную книгу.

— Ай, зачем всё это! — обиделся Арслан. — Я здоров, как инер [12] Инер — породистый верблюд, самец. .

— Павший духом не считается здоровым, — возразил Тахир-мулла. Бегство твоё к врагам русского государства мы считаем слабостью твоего ума и духа.

— Нет, это не так, Тахир-мулла. — Арслан поднялся и отшвырнул в сторону священную книгу.

— Если это не так, — продолжал мулла, — то мы должны тебя назвать изменником русского государства, потому что ты подданный России!

— Вах, мулла, не говори так громко, — взмолился Берек-хан. — Такие слова хуже дурной болезни. Пусть мой сын будет одержимым, но только не изменником, а одержим он детской болезнью, потому что дрожит перед губернатором Волынским. Вот истина его болезни!

— Постыдись, отец! — гневно возразил Арслан. — Если ты меня считаешь трусом, то кто же все вы, ползающие на коленях перед Нефёдом Кудрявцевым? Он меньше Волынского, но нагоняет на вас такой страх, что вы начинаете лизать ему сапоги! Не ты ли, мулла, когда Нефёд в твоей кибитке снял сапоги, заставил свою жену почистить их до блеска?! А теперь ты мне о слабости моего духа говоришь! Я ушёл с калмыками, ибо не хотел стать забавой для Волынского. Разве вы не знаете, что он натравил собак на своего же русского купца за то, что тот сказал два-три плохих слова о его жене? Моя же вина перед Волынским намного больше: я полгода каждую ночь спал с его второй женой, и она хотела бежать со мной сюда, в Арзгир, но я не взял её… Я побоялся не Волынского, а тебя, отец! Я побоялся, что ты не возьмёшь в нашу юрту русскую женщину, да ещё жену губернатора!

— Упаси меня, Аллах, чур не меня, — залепетал Тахир-мулла. — Если это так, то твой сын — сатана…

— Да, это так, — согласился Берек-хан. — Есть в нём что-то такое… Давайте скажем ему, уважаемые, спасибо, что не привёз губернаторскую жену в Арзгир. Тогда бы не одному Арслану пришлось бежать в Крым, но и всем нам… Я думаю, уважаемые, самое лучшее лечение для моего сына — это свадьба и объятия молодой девушки. Он станет мужем, отцом семейства, и тогда дух его окрепнет настолько, что он сможет устоять не только перед губернаторшей, но и перед самой царицей. Давайте оставим разговор о болезни, будем готовиться к свадьбе…

Начались хлопоты. Джигиты поехали в отары, к чабанам, пригнали в Арзгир не меньше сотни овец. Берек-хан, но обычаю, роздал всем родственникам невесты по одной овце, по мешочку с орехами и по ящику конфет и печенья, которые он купил ещё на Святом Кресте у маркитантки и привёз на верблюдах в Арзгир. Знал, что настанет день женитьбы сына. За день до свадьбы всё было готово к тою [13] Той — праздник, пиршество. : слеплены из глины печи — тамдыры для выпечки чурека, поставлены на треножники огромные котлы для шурпы и плова, привезён камыш для топки. Жених примеривал новую атласную рубаху, подвязывал кушак, надевал папаху и сапоги. А в другом конце аула наряжали невесту — Наргуль. Подруги подгоняли свадебное платье, смеялись и пугали женихом — всё-таки ханский сын, да ещё в Крыму побывал и с самой губернаторской женой знался. Наргуль, щупленькая девочка с едва наметившимися грудками, вела себя степенно, как взрослая, и тем ещё больше вызывала смех и веселье. Мать невесты покрикивала на подруг дочери, называла бесстыдницами, но делала это без всякой злости, а по обычаю. И по обычаю, едва разошлись подружки, завела заунывную песенку «Айдым»:

— Ой, доченька, кровинка моя, уходишь от нас навсегда в чужой аул…

Нияз-бек сразу же одёрнул жену:

— В какой такой чужой аул?! В своём же ауле в будут жить молодые, думай, о чём говоришь!

Жена только рукой отмахнулась и продолжала: