Валентин Рыбин - Азиаты

Не менее оживлённо слушали Петра Павловича Шафирова, только что вернувшегося из Персии с Рештаким договором, по которому вновь пришлось вернуть Персия Гилянскую провинцию, но сохранить дружбу и торговые отношения с шахом. Анна Иоановна с присущей ей уверенностью вновь, как а прежде, отмечала, что земля гилянские России вовсе не нужны; чтобы торговать — для этого не обязательно содержать в чужих краях многотысячную армию и кормить её непонятно во имя чего. Путь торговый проложить в Индию, о коем Пётр Великий мечтал, можно и без войска. Некоторые министры поддакивали императрице, другие молчали, понимая, что возврат Гиляни Персии свершился по иной причине. Возвысившийся полководец Тахмасиба, некий Надир-хан афшар, низложил своего владыку, посадил на трон его малолетнего сына Аббаса, сделался регентом и, фактически завладев верховной властью, предложил русским уйти из Гилянской провинции. Он и до этого не раз навещал Решт, вселяя панику в русский гарнизон. Солдаты покидали караван-сарай, в котором жили, и перебирались на корабли, стоявшие на рейде. Оттуда грозили персам, наводя на них пушки, но до огня дело не доходило. В ответ на угрозу Надир-дан разгонял базары, теснил русских и персидских купцов, чтобы не снабжали царских солдат и моряков продуктами и особенно зеленью. В войсках свирепствовала цинга и лихорадка, началось дезертирство. Самое верное — вывести войска, и Россия сделала это. Рештский договор был преподнесён правительствующему Сенату не поражением, а победой. Таковым его и утвердили, и барон Шафиров был поощрён императрицей и снова возведён на прежнюю должность — президента коммерц-коллегии. За успешное ведение дел на восточных границах империи и, отмечая особо заслуги в строительстве двух каналов — Ладожского и Обводного, императрица объявила указ о присвоении генералу Миниху звания генерала-фельдмаршала и возвела его в президенты Военной коллегии. Были и другие повышения, но не в указах, не в списках фамилия Артемия Петровича не значилась. Находясь в ту пору в Санкт-Петербурге при военной коллегии, огромным усилием волн сдерживал он себя» чтобы не высказать свою обиду императрице, но среди ближайших друзей и соратников язык его развязывался,

— Ты посмотри, что делается в Отечестве! — жаловался Волынский архитектору Еропкину, осматривая его библиотеку, о которой много слышал, но видел впервые. — Волынский всю Россию на себе тащит, а заслугами другие пользуются. Возьми тот же поход на Перейду. Разве мог бы он состояться, если бы я до этого не заключил торговый договор с шахом? Ныне в какую лавку ни загляни — все из Персии. Везут купцы российские из Гиляни и шелка всевозможные, и фрукты, и животных африканских. Но никому и в голову не приходит, что заслуга в том одного Волынского. Императрица Анна Иоановна, будь ей жёстко в её мягком кресле, смотрит на меня как на дальнего родственничка, улыбается на мои поклоны, но никаких видов на продвижение не подаёт. Шафиров поехал в Персию — отдал персам Гилянь, ему слава и почести. А кет бы вспомнить государыне, что всего-то и осталось от Гиляни — торговля, завязанная Артемием Волынским!

Еропкин снисходительно смотрел на его взволнованное, раскрасневшееся лицо и соглашался.

— Так оно, Артемий Петрович, всё так, как говоришь. При твоём-то уме да русском размахе надо советником быть у императрицы или президентом той же коммерц коллегии, коей Шафиров вновь взялся управлять. Но ты не горячись — настанет твой час, и всё устроится. Скажи-ка, пока не забыл спросить, не думаете ни переезжать в Санкт-Петербург? Трудно, небось, Наталье с младенцем! ты здесь, она таи,

— Куда переезжать-то, Пётр Михайлович? Не в твой же дом, где и повернуться, не задев за что-либо, невозможно. Да и неловко мне перед людьми будет ютиться на чужой квартире: всё-таки я не какой-нибудь немец заезжий, а русский, притом потомок самого Боброка. Может, вспомнит Анна Иоановна мою родословную да и подарит домишко какой?

— Жди, когда вспомнит. Да и что ты всё о государыне, когда она сама душой и телом зависима от своего толстозадого обер-камергера. Мы тут с тобой клеймим Долгоруких да Голицыных за то, что Анне Иоановме руки укоротить пытались, а Бирон укорачивает ей руки без всяких заговоров. Сказал — так, мол, надо, таки делается. Он только заявился из своей Курляндии, а уже хорошие места при дворе заняли немцы. Брось камень в собаку — попадёшь в немца. — Еропкин снял с полки том Сенеки, дунул на корешок обложки, отчего взметнулась пыль и засверкала в солнечном свете. — Вот мудрец, которого надо тебе почитать.