Валентин Рыбин - Азиаты

— До преж такого не было, чтобы сопатые тайдша и даже простые калмыки на казаков кидались, а тут словно с цепи сорвались. Китайцы-то только огня добавили в жаркую свару. Пригрозил я Дондуку-Омбо: пока не поздно, опомнись! Приедет Волынский, шкуру с тебя сдерёт, что идёшь поперёк его. Грамота губернатора, выданная Церену на управление Калмыкией, священна. А он мне сказанул: «Вор и взяточник твой Волынский!» Ну, я его успел нагайкой огреть — ускакал проклятый.

— Вором, говоришь, обозвал? — пальцы Волынского сжались в кулаки и сразу расслабились. — Широко, стало быть, разнеслась дурная слава обо мне, а всё пошло от Долгоруких… от Василия Лукича да Алексея Григорьевича — это они меня чуть было не отдали инквизиции…

Прошло две недели. Правители калмыцких улусов потихоньку съезжались: поставили кибитки по берегу Волги, некоторые остановились в индийском караван— сарае. Обыватели астраханские предвидели недоброе: толки по городу шли, как бы не взъярились калмыки да не порезали астраханцев. Ну как соберутся все на площади перед Кремлём, а калмыки со всех сторон нападут — и всё тут. Достигли эти слухи Соймонова и Волынского. Посоветовались они и решили свершить обряд возведения в ханы прямо на берегу Волги, а со стороны калмыцкой степи выставить отряды казаков.

В назначенный день к десяти утра все чины губернаторские вместе с вице-губернатором прибыли к месту торжества. Вскоре подъехал в коляске, сопровождаемый конной свитой, Волынский. Бросив взгляд на тайдшей, стоявших у помоста, но отдельными кучками, ибо даже тут они не признавали друг друга, Волынский усмехнулся:

— Маловато собралось тайдшей да нойонов… Здесь ли спесивый Дондук?

— И не подумал приехать, — обиженно заметил Кудрявцев. — Как бы не напал.

— А Церен здесь?

— Здесь я, — отозвался Церен-Дондук, который стоял за спиной Волынского и повторял все его движения, тем самым выказывая полную покорность и преданность военному инспектору, а с ним и императрице России.

Церемония возведения в ханы началась с чтения указа императрицы: Волынский, поднявшись с ханом на помост и пригласив вице-губернатора и его ближайших помощников, развернул грамоту и громогласно зачитал её. Хан, преклонившись, принял её и дал клятву на верность России. Возложенная на его голову треуголка и накинутый на плечи кафтан, какие надевали только высокого сана особы, завершили официальную церемонию, и начались игрища. Губернские высшие чины, вице-губернатор, военный инспектор и свита уселись на длинные скамьи, когда объявили скачки. Полсотни джигитов выехали в поле и помчались по кругу с развёрнутым знаменем, которое им доверил Церен-Дондук.

Промчавшись мимо русских чинов, калмыки с гиканьем помахали из стороны в сторону знаменем, прокричали что-то по-своему и унеслись в степь. Губернатор и генералы, а с ними и Церен-Дондук долго смотрели им вслед, думая, возвратятся ли наездники, но их след простыл. Тайдши посмеивались над Цереном, усаживаясь на коней. Волынский, качая головой и сокрушаясь о случившемся, поправил на Церене-Дондуке треуголку, спросил сердито:

— Знамя-то зачем им отдал?! Это же святыня ваша!

— Ай, господин генерал-майор, кто знал, что так будет…

— Смотри, шапку не отдай… — хлопнув Церена по плечу. Волынский сел в коляску.

На другой день стало известно, что младший тайдша Дондук-Омбо напал на ханский улус и разорил его, затем бросился на другие улусы. Поднятые по тревоге астраханские войска, состоящие, в основном, из пехоты, двинулись в калмыцкую степь. Спешно отправили курьера в Царицын, к генералу Миниху с просьбой дать донских казаков на подавление восставших калмыков. Пока суть да дело, Дондук-Омбо захватил пятнадцать тысяч кибиток у Церена и ушёл на Кубань. Широкой живой волной, сметая всё на своём пути, двигались калмыки по степи. Левое крыло уходящих калмыков пронеслось мимо Маныча и Калауса. Один из отрядов Дондука-Омбо остановился на отдых в Арзгире. Калмыки опустошили колодцы и запруду, пока поили раз* горяченных коней, выпили сами множество самоваров чая, а туркмен напугали так, что посеяли в аулах панику. При одном упоминании имени Волынского, который, якобы, ведёт войска, чтобы раз и навсегда уничтожить всех азиатов, люди сворачивали ковры, связывали в узлы пожитки и складывали в хурджуны съестное. Напрасно Берек-хан метался по Арзгиру на коне, показывая царскую грамоту о неприкосновенности туркмен, — царский фирман мало действовал. Наконец, когда калмыки ускакали, Берек-хану всё же удалось ссадить своих аульчан с лошадей и верблюдов.