Лаура Эскивель - Малинче

— А почему все бабочки остаются вместе?

— Они собираются вместе, чтобы преодолевать большие расстояния; вместе они начинают и заканчивают путь, соединяют разделенные в пространстве тепло и холод. Они собираются вместе для того, чтобы мы могли прочитать, что они рисуют нам в воздухе. Учись их языку, их движениям, их звукам, старайся понять те знаки, которые начертаны их нежными крыльями, сосредоточься на том, что ты видишь, что слышишь, что чувствуешь, — наставительно сказала бабушка.

Четырехлетняя девочка стала присматриваться к танцу бабочек и как будто впала в некий транс: она видела, что перед нею мелькают уже не танцующие бабочки, а священные иероглифы, слова, запечатленные в картинках и древних знаках. На этом священном языке общались с людьми боги. Малиналли — еще ребенок, девочка-пророк, в один миг научилась читать эти иероглифы, эти послания богов. Никто никогда не объяснял ей, как это делается. Но она увидела все священные знаки разом и поняла смысл, вкладываемый в каждый из них.

— Ну что? Что ты видишь? — спросила бабушка.

— Иероглифы, — ответила девочка.

— А теперь закрой глаза. Видишь их?

— Да.

— Хорошо. Тогда открой глаза. Что ты видишь теперь — те же самые знаки?

— Нет, — ответила Малиналли.

— Вот видишь: нельзя позволять душе спать, иначе так и будешь жить в плену иллюзий. Уснешь и будешь видеть то, что тебе захочется видеть, а не то, что вокруг тебя на самом деле.

Теперь же Малиналли мечтала только об одном. Как о величайшей милости, она молила богов о том, чтобы они даровали ей забвение. Она боялась, что образ разрушенного города навсегда останется незаживающей раной в ее памяти. Точно так же она хотела забыть тот день, когда они с Кортесом совершали обряд омовения в темаскале, тот день, когда она поверила, будто Кетцалькоатль проник в тело Кортеса и направил ей с этим чужестранцем весть о своем скором возвращении в земной мир. Забыть — больше ей ничего не было нужно. Она не хотела ни говорить, ни видеть этот мир, ни даже обрести желанную свободу. Разве могла она знать, что свобода достанется такой ценой — ценой смерти стольких невинных людей, стольких женщин и детей. Нет, такая свобода ей не нужна, пусть лучше… пусть лучше случится что-то страшное, что ее страданиями искупит ее вину перед людьми и богами. Пусть из ее чрева выползут змеи, пусть опутают все ее тело, пусть сожмут в смертельных объятиях ее горло. Малиналли жаждала смерти — смерти от боли, от удушья. Она хотела превратиться в ничто, в последнее слово, слетающее с покрытых предсмертной пеной губ, в знак черноты и ужаса, в запретный иероглиф, лишь единожды, раз и навсегда, высеченный на черном камне.

Стоял пронзительный холод. День за днем отряд пробивался через горы. Кортес решил дойти до Теночтитлана любой ценой. Путь он выбрал прямой — тот, что в горах далеко не всегда бывает самым коротким. Он уже не раз сбивался с дороги и убедился: проводники указывают ему ложный путь, надеясь, что большая часть его воинов погибнет в ущельях и на горных склонах. Решив во что бы то ни стало дойти до столицы Мексиканской империи, он наперекор всем советам и просьбам направил свой отряд штурмовать горный хребет между вулканами Попокатепетль и Ицтаксиуатль, охранявшими вход в долину Анауак. Перевал, который предстояло преодолеть отряду, находился на высоте почти четырех тысяч метров над уровнем моря. Был ноябрь, и холод казался адским — если можно описать его этим словом. Как рассказывали Малиналли испанцы, ад в их представлении был тем местом, где вечно горел огонь, в котором пылали и мучились души грешивших при жизни людей. Сопоставлять холод с жаром, огонь со льдом было для Малиналли делом привычным. Это никак не противоречило ее представлениям о мире. Холод — земной или же адский — не отпускал ее из своих объятий. Она ощущала его всей кожей, всем телом. Он пробирал до костей. Зубы Малиналли стучали, как бубенцы в праздничный день. Почти все слуги испанцев — рабы, привезенные с Кубы, — умерли, не выдержав страшного холода. Малиналли чувствовала, что смерть подбирается и к ней. Еще немного — и ее покинут последние силы. Если холод не убьет сразу, ему поможет в этом бесконечная усталость и боль. Малиналли не чувствовала ног. Они заледенели, кожа покрылась трещинами, как на птичьих лапах. Она не ощущала даже кровоточащих мозолей, что покрыли пальцы, ступни и пятки. Так сильно сбить ноги мог только тот, кто никогда прежде не носил обуви. Малиналли, привыкшая ходить босиком, была вынуждена впервые обуться. Ей дали закрытые башмаки, снятые с ног умершего раба-кубинца. То, что эта обувь досталась ей от мертвеца, Малиналли не страшило, лишь бы хоть немного согреться. Пройдя в башмаках лишь несколько десятков шагов, она почувствовала не тепло, а боль. Останавливаться ради того, чтобы дать ей немного передохнуть, никто и не думал. Малиналли пришлось идти, невзирая на боль. Башмаки ее очень скоро пропитались кровью. А потом она перестала чувствовать не только холод, но и боль. Хотелось лишь одного — спать. Думать она уже почти не могла. Представить себе теплый, быть может, даже жаркий солнечный день — нет, ей это было не по силам! Она попыталась вызвать в памяти лето — пусть по крупицам, по обрывкам воспоминаний. Ей вдруг вспомнилось, как она, прячась от обжигающих солнечных лучей, забиралась в заросли кукурузы и ловила на толстых зеленых стеблях кузнечиков. Малиналли чуть заметно улыбнулась. Ей нравилось ловить этих стремительных насекомых прямо на лету. Поймав кузнечика, она осторожно сажала его в мешок. Когда семьи ближе к вечеру собирались на кухне, дети доставали свою добычу и высыпали кузнечиков в кипящую воду. Смерть насекомых была мгновенной. Воду меняли несколько раз — до тех пор, пока она не становилась совсем прозрачной, а потом жарили кузнечиков на глиняной сковороде. Перед тем как вкусить угощение, блюдо обильно поливали лимонным соком. Ничто не могло сравниться по вкусу с горстью жареных кузнечиков, которой угощали наигравшихся, уставших и умывшихся в реке детей перед сном. Умирающая от холода Малиналли больше всего на свете хотела сейчас превратиться в кузнечика — того самого, которого чья-то детская ладошка вот-вот схватит на лету и опустит в кипящую воду. Согреться, стать теплом, стать огнем и сжечь в нем свое истерзанное холодом и болью тело… Если для того, чтобы согреться, нужно умереть, она согласна, пусть так и будет. Ведь она умрет в тепле, ее душа вознесется в небеса и прильнет к солнцу, воссоединившись с несущим тепло на землю дневным светилом. Тело же ее — оставшееся на земле крохотное тело кузнечика — станет пищей для других людей. Это лакомство придется им по вкусу. Малиналли вдруг подумала, что испанцы приправили бы угощение молотым чесноком. Это растение чужестранцы привезли с собой и ели его много и часто, просто не в силах без него обходиться. Она не могла привыкнуть к этому запаху. Чесноком пахло у испанцев изо рта, чесночную вонь издавали их постоянно потеющие, немытые тела. Но Малиналли и дела не было до того, с чесноком ее съедят в виде кузнечика или нет… Вздрогнув, она поняла, что почти теряет сознание и начинает бредить. Про кузнечиков она вспомнила неспроста. Ей хотелось съесть что-то такое, чем она обычно питалась дома — там, где всегда было тепло. Сейчас она готова была отдать все, что угодно, за пригоршню кузнечиков. В таком холоде, правда, нечего было и мечтать найти теплолюбивых насекомых. Здесь выживали только те, кто мог укрыться под землей и находить себе пропитание, не выбираясь на поверхность. Но Малиналли не могла ни спрятаться, ни увернуться от леденящего ветра. Надо было идти и идти вперед. В какой-то миг ей показалось, что она больше не сможет ступить ни шагу. И тут ей опять вспомнилось, как они с бабушкой ходили вместе к священной роще, где останавливались на отдых перелетные бабочки. Малиналли тогда отстала по пути, но, испугавшись, догнала бабушку и услышала ее мудрые слова: