Андрей Степаненко - Еретик

Браки освящали сами Патриархи, документы были исчерпывающие, так что любой из них мог по праву претендовать на свою часть заселенной вселенной — Палестину или Аравию, Абиссинию или Армению, Сирию или Египет. А едва их начали объединять в одно целое, грянула большая война.

Понятно, что элиту всей Ойкумены пришлось прятать — сначала от солдат врага, затем от собственных мятежников, а при Фоке — даже от Патриархов. Симон не застал этого времени; когда его допустили в этот круг, дело было сделано, и он увидел обаятельную четырнадцатилетнюю девочку, в которой сошлось все — до последней кровинки. Кошмар для любого признающего силу родства императора.

Все было продумано так тщательно и исполнено так непреклонно, что Царицу Цариц признали бы даже варвары, — для большинства из них она была бабушкой с десятью-пятнадцатью приставками «пра» в начале. Она была Матерью Мира. И она была в руках небольшой группы понимающих, чем рискуют, человек. Симон в этой группе стал вторым от начала. Не сразу, но стал.

То, что этот внезапно объявившийся огромный грек, кто-то очень важный, Амр увидел сразу — по испугу в глазах губернатора.

— Меня звать Менас, — представился грек и вольготно разлегся на подушках, — не слышал?

— Нет, — признал Амр, — но Хаким тебя, наверное, знает.

Менас усмехнулся.

— Ну… Хаким — не тот человек, чтобы я гордился своим с ним знакомством… но я пришел говорить не о Хакиме. Я пришел говорить о тебе.

Амр удивился, тут же отметил скользнувшую по щеке губернатора капельку пота и удивился еще больше. Он давно уже не видел, чтобы человек чего-нибудь так боялся.

— Скажи… Менас, а ты кто?

— Купец.

— Просто купец?

— Уважаемый купец. Очень уважаемый.

Амр оцепенел. Он уже чувствовал, как что-то там, Наверху, повернулось.

— Тогда продай нам зерно, Менас, — дрогнувшим голосом произнес он, — просто продай нам зерно. Хаким купит. Все. А я… я больше ничего не хочу. Я сразу же поверну назад…

Менас вздохнул и сдвинул брови — чуть-чуть.

— У меня сейчас нет зерна, Амр.

— А у кого есть? — глотнул Амр.

— Ни у кого нет, — покачал головой купец. — Все зерно Египта на имперских складах. Ираклий собрал у себя все.

Амр замер. Он ничего не понимал.

— А чем вы тогда торгуете? Разве бывает купец без товара?

Губернатор заерзал.

— Менас, держи язык за зубами.

— Помолчи, — отмахнулся купец. — Ты ничем не рискуешь, а у меня зерно уже горит.

— Стоп! — тут же вскинулся Амр. — Ты же сказал, у тебя нет зерна!

Купец поджал губы и покраснел.

— У меня очень много зерна, Амр — на бумаге. В императорских расписках. Но само зерно всех купцов империи у Ираклия. В хранилищах. И он его нам не выдаст до тех пор, пока жив хотя бы один курейшит.

Амр яростно скрипнул зубами, и вдруг его осенила какая-то смутная догадка.

— Постой… я правильно понял, что Ираклий придерживает ваше зерно у себя вопреки вашей воле?!

Менас кивнул.

— Именно так.

— Но ведь это незаконно…

Менас промолчал, но Амр уже понимал, как многое это меняет.

— А если я вытащу ваш товар из хранилища, — подался он всем телом вперед, к Менасу, — ты отправишь свою долю зерна в Аравию? Но только свою личную долю, законную, — так, чтобы войны не случилось!

— За этим я сюда и пришел, — внимательно глядя ему в глаза, произнес грек.

Ираклий тревожно покосился на уходящую за горизонт комету, просмотрел донесения гонцов и разложил на столе карту Египта. Судя по скорости продвижения аравитян, Амр должен был сегодня войти в Фаюм, — скорее всего, в обход, через предгорья. А значит, Менас уже там.

Собственно, конфликт с торгово-купеческой партией прасинов начался сразу, едва они сообразили, во что их втягивает военно-аристократическая партия венетов. Купчишки прекрасно понимали, что все тяготы войны, включая сгоревшее, вовремя не проданное зерно, лягут на них, а на захваченный курейшитский пролив, один черт, сядут военные. А если быть совсем точным, несколько родственных императору семей. И это выглядело несправедливым.

Ираклий вздохнул. Главе всех купцов Египта Менасу было плевать, что ему, императору это родство в тягость; что оно — вынужденное; что несколько сильнейших семей страны — нравится это кому-то или не нравится, — а должны обладать властью. Потому что иначе наверх попадают центурионы — такие, как Фока. А эти, кроме как снимать кожу, ничего, в общем-то, и не умеют.