Зигфрид Обермайер - Калигула

Калигула повернулся к Каллисту.

— Этот Корнелий Сабин не имеет отношения к Кальвию? Ты знаешь, этот богатый человек, который завещал мне часть своего состояния.

— Кальвий был обвинен в преступлении и добровольно выбрал смерть. В благодарность за то, что его сразу не схватили, он оставил тебе две трети состояния.

— И треть какому-то дальнему родственнику. Достань-ка акты.

Каллист развернул завещание и прочитал:

— Треть моему племяннику Корнелию Сабину, которому я также оставляю дом на Саларской улице.

— Он! — воскликнул император. — Я хочу видеть этого трибуна. Пригласи его в ближайшие дни к обеду, по-простому, без церемоний. А я между тем подумаю о мерах наказания.

Сабин рассчитывал на разговор в военном суде и немало удивился, получив приглашение от императора к обеду.

Калигула, следуя очередному капризу, пригласил в тот день только женщин, среди которых были Пираллия, Ливилла и жрица храма Исиды. Сам он появился очень поздно и выглядел так, будто только что проснулся.

Император без конца зевал, но тут же успокоил собравшихся за столом:

— Не вы, дорогие гости, заставляете меня зевать, а почти бессонная ночь, которую я провел в неустанных трудах на благо империи. И боги иногда устают. Это ведь не свойственно человеку — довольствоваться тремя-четырьмя часами сна? Сколько ты сегодня спал, Корнелий Сабин?

— Восемь часов, император.

Калигула победно оглядел гостей.

— Слышали? Уже из этого следует божественность моей природы. Сабин — трибун одиннадцатого легиона в Азии, прислан легатом в Рим для решения вопроса о его наказании. Но вас, женщин, это не касается, да и не заинтересует.

Он обратился к Ливилле.

— Что-то я давно не видел тебя, сестра. Как дела у твоего поэта? Он еще не отправился к Орку?

Ливилла ответила спокойно.

— Сенека по совету врача отправился в Альпы, потому что только горный воздух может ему помочь. Но надежда не велика…

— Жаль, он мог бы подарить миру еще столько книг… Впрочем, таких поэтов, как он, полно. Присмотришь себе другого.

— Предоставь решение мне. Тут я обойдусь без твоих советов.

Калигула улыбнулся:

— Прости, дорогая, не буду настаивать. Пираллия, ты не сыграешь нам что-нибудь на лютне?

— Нет, Гай, — дерзко ответила гречанка. — Я не люблю играть на пустой желудок.

Калигула рассмеялся, будто услышал очень веселую шутку. Он хлопнул в ладоши, и сразу же внесли блюда.

Ливилла между тем рассматривала Сабина, чьи пышные каштановые волосы и сверкающие голубые глаза немало возбудили ее интерес.

«В нем есть что-то юношеское, — думала она, — и в то же время чувствуется опыт общения с женщинами».

Он казался ненамного старше ее, но такое вряд ли могло быть, ведь в двадцать два года никто не становится трибуном. Их взгляды встретились, и ни Ливилла, ни Сабин глаз не опустили. Калигула, от которого ничто не могло утаиться, заметил, как они переглядываются.

Он обратился к Сабину.

— Берегись Ливиллы, трибун. Собственно, она замужем; ее мужа я отправил из Рима в провинцию, но она предпочла остаться: видишь ли, литературные интересы, правда в основном не к произведениям, а к их авторам.

Он зло рассмеялся и в шутку погрозил сестре пальцем.

— Я осталась по твоему желанию, Гай. Ты, похоже, об этом забыл.

— Бог никогда ничего не забывает! — вспылил Калигула, заглатывая огромный кусок мяса.

После обеда Пираллия взяла лютню и спела несколько любовных песен. Сабин радовался, что все проходит так непринужденно, и почти забыл, что сидит за одним столом с человеком, заставившим дядю Кальвия вскрыть себе вены.

Калигула хлопнул в ладоши и объявил:

— Трапеза окончена! Мне надо кое-что обсудить с глазу на глаз с трибуном.

Поднимаясь из-за стола, Ливилла посмотрела на Сабина, и ему показалось, что взгляд этот приглашал его к новой встрече.

То, что Калигула назвал разговором с глазу на глаз, не совсем являлось таковым, потому что два высоченных германца так и остались неподвижно стоять за спиной императора.

— Итак, трибун, ты напал в Эфесе на рынке на беременную женщину. Верно?

— Не то чтобы напал, император. Я хотел ей кое-что сказать, а потом…

Император остановил его жестом:

— Можешь не оправдываться. Я люблю дерзких людей — конечно, если их дерзость направлена не на меня. Ничто я не ценю в себе больше, чем отсутствие стыда. Я считаю это качество высшей добродетелью. От штрафа ты освобождаешься: с гречанкой, похоже, ничего плохого не случилось. Ты уже принял наследство дяди? По-своему он был достойным человеком и искупил вину, уйдя из жизни, по древнему римскому обычаю. При этом он не забыл своего императора, упомянув его в завещании. Могу только надеяться, что примеру Кальвия последуют другие.