Зигфрид Обермайер - Калигула

Сабин вспомнил о книге с правилами жизни, которую он должен был переписывать для своего отца. В ней поэт Публилий сказал: «Только любовь может вылечить раны, которые нанесла». В нем жила отчаянная надежда, что что-то может произойти и изменить намерение Елены. Вдруг Петрон, заподозрив неладное, выгонит ее из дома? Тогда его объятия окажутся ее единственным пристанищем…

Зима прошла, в храм снова начали прибывать люди, и все трапезные и трактиры открыли свои двери для посетителей.

Сабин увидел, как Елена выходит из храма, где принесла жертву. Поискав его глазами, она подошла к Клонии, и обе женщины медленно направились к торговым рядам с ладаном. Все было, как всегда, и Сабин не мог поверить, что это их последняя встреча. Если бы он исповедовал стоицизм, как дядя Клавдий…

Трибун присоединился к женщинам. Елена узнала его, кивнула Клонии и они оба пошли в сторону от храма, не проронив ни слова, пока не оказались в доме. Как только Сабин закрыл дверь на засов, Елена с рыданиями бросилась в его объятия. Глупая надежда охватила его душу.

— Елена? Ты… ты решила уйти от мужа?

Она молча качала головой, и слезы ручьями стекали по ее щекам.

— Петрона как подменили, — всхлипывая, сказала женщина. — Узнав про беременность, он стал таким милым и заботливым, почти все время дома, так трогательно беспокоится о моем состоянии.

— Значит, он верит, что это его ребенок, — произнес Сабин ровным голосом, не предвещающим ничего хорошего, — думает разыграть теперь заботливого отца семейства.

Голос его набирал силу.

— Да, но разве ты не замечаешь, что это всего лишь комедия? Такие, как он, не меняются — никогда!

Гнев и отчаяние Сабина прорвались наружу.

— Но он как раз это делает, — робко протестовала Елена. — По крайней мере, пытается.

— Притворство! Если он станет отцом, семья простит ему прежнее поведение. Скажут, что он остепенился, осознал новые обязанности. Пусть только твой — нет, наш — ребенок родится, и Петрон снова примется за старое. А что станет со мной, Елена?

— Не кричи так, а то сбежится весь дом. Теперь, когда Петрон впервые за время нашего брака начал вести себя как подобает, я должна бежать от него? Не могу! Я не могу так поступить!

Сабин тяжело дышал. Он не знал, что должен был сказать, не говоря о том, что сделать.

— Значит, все кончено?

Елена молчала.

— Или ты нашла какой-нибудь выход?

Сабин бросил взгляд на ее ссутулившуюся фигуру, и его одолело безумное желание переломать эти тонкие руки и ноги, чтобы его возлюбленная не могла принадлежать никому другому. Но она никому другому и не принадлежала. Как женщиной и женой владел Еленой он, и в ее теле жил ребенок, зачатый им — Корнелием Сабином из Рима, а не Петроном, содомитом из Эфеса.

— Что же будет дальше? — спросил молодой римлянин.

Елена выпрямилась и повернула к нему мокрое от слез лицо.

— Жизнь пойдет своим чередом. Я не могу привыкнуть к мысли, что больше не увижу тебя. Когда мой ребенок родится…

— Наш ребенок.

Она вытерла слезы и робко улыбнулась.

— Да, наш ребенок.

Калигула начал внимательно следить, как серьезно воспринимают другие его божественность. Недавно по его приказу схватили одного галльского сапожника, который звонко рассмеялся, увидев Калигулу в костюме Юпитера. На вопрос, что его так развеселило, тот ответил с прямотой свободного мастерового: «Вся эта ерунда». Калигула сам засмеялся, услышав такие слова, и распорядился: «До сапожников моя божественность пока не дошла. Отпустите его. Глупцу еще придет время узнать правду».

Теперь с подобным снисхождением было покончено. Калигула любил устраивать своему окружению проверки, и горе тому, кто их не выдерживал! Важно было ответить быстро, ведь император считался мастером риторики и обладал отличным чутьем речевого подтекста.

Сенатора Луция Вителлия император во время ужина спросил, не заметил ли тот, что он, Калигула, только что обменялся мыслями с богиней Луной. Вителлий, мастер лести и человек большого ума, ответил с глубоким поклоном:

— Только вам, богам, дано видеть и слышать друг друга.

Эти слова принесли умному сенатору признание и разрешение войти в круг ближайших друзей императора.

Не так расторопен оказался актер Апеллий, когда Калигула поинтересовался, стоя перед статуей Юпитера, кого тот больше почитает: своего императора или его брата-близнеца. Апеллий, который привык повторять заученные тексты, мешкал с ответом. Императору его размышления показались слишком долгими, и он приказал жестоко высечь актера. С довольной улыбкой прислушиваясь к воплям бедняги, он сказал: