Гэри Дженнингс - Ацтек

Все пятеро стойко держались, пока пламя подбиралось к их ногам, и все это время их лица над железными ошейниками оставались суровыми и спокойными. Замечу, что больше никак их к столбу не прикрепили, однако они не метались, не размахивали в ужасе руками и не дрыгали ногами. Однако когда языки пламени, достигнув промежностей, слизали набедренные повязки и стали выжигать то, что находилось под ними, лица обреченных исказила страшная мука. Между тем огню более не требовалась подпитка древесиной и чапопотли, ибо теперь оно пожирало подкожный жир. Люди сами превратились в пищу для пламени, которое взметнулось так высоко, что мы почти не видели лиц несчастных. Яркими вспышками полыхнули их волосы, и над площадью зазвучали жуткие, нечеловеческие вопли.

Спустя некоторое время эти крики ослабли до тонкого, высокого визга, едва слышимого сквозь треск пламени, но терзавшего слух еще хуже, чем недавние вопли. Время от времени умирающих удавалось разглядеть, и тогда они казались черными сморщенными головешками, однако где-то внутри несчастных еще сохранялось некое подобие жизни. Кто-то из них еще издавал нечеловеческие звуки. В конце концов пламя, пожиравшее их кожу и плоть, заставило мускулы напрячься столь странным образом, что тела несчастных чудовищно искривились. Руки согнулись в локтях, обгоревшие кисти поднялись перед лицами — точнее, перед тем, что осталось от их лиц, а обожженные остатки ног, согнувшись в коленях, подтянулись к обугленным животам.

Но и эти ужасные останки еще продолжали жариться на огне до тех пор, пока уже совсем, и по виду и по размеру, не перестали походить на людей. Лишь их обтянутые обугленной коркой черепа соответствовали по величине головам взрослых людей, тела же, обгоревшие до черноты, были не больше, чем у пятилетних детей, причем скрючившихся в таких позах, в каких зачастую спят малые ребятишки.

Трудно поверить, но где-то в глубине этих обугленных комков плоти, судя по издаваемым звукам, еще сохранялась жизнь. Окончательно несчастные расстались с ней лишь после того, как лопнули их черепа.

Дело в том, что вымоченная в чапопотли древесина дает при горении такой жар, что мозг кипит, пенится, и пар распирает череп изнутри, пока тот способен выдерживать давление.

Необычный звук, как если бы разбился глиняный горшок, прозвучал пять раз подряд, и после этого с места расправы уже доносились лишь потрескивание и шипение костра. Прошло немало времени, прежде чем якорная цепь остыла достаточно, чтобы солдаты Кортеса смогли отцепить ее от почерневшего столба, тогда как пять скрюченных головешек упали на тлеющие угли и обратились в пепел. Цепь испанцы унесли, чтобы приберечь на будущее, хотя с тех пор подобных казней не совершалось.

С того дня минуло одиннадцать лет. Но как раз в прошлом году, вернувшись из своей поездки в Испанию, где ваш король Карлос еще возвысил его, пожаловав благородный титул маркиза дель Валье, Кортес придумал для себя новую эмблему. То, что вы называете его гербом, теперь красуется повсюду: это щит с разнообразными символами, окруженный цепью, звенья которой являются ошейниками для пяти человеческих голов. Вероятно, Кортес решил навсегда запечатлеть память об этом своем триумфе, ибо прекрасно понимал, что расправа над отважным Куаупопокой положила начало череде его успехов, обернувшихся Конкистой — завоеванием Сего Мира.

Поскольку приказ о казни был отдан и приведен в исполнение белыми чужеземцами, не имевшими на то никаких прав, это вызвало в народе сильное беспокойство. Однако очень скоро случилось нечто еще более неожиданное, необъяснимое и пугающее. Мотекусома официально объявил, что переезжает из собственного дворца, чтобы пожить некоторое время среди своих белых друзей.

Жители Теночтитлана, заполонившие Сердце Сего Мира, с каменными лицами наблюдали за тем, как их Чтимый Глашатай, покинув собственную резиденцию, рука об руку с Кортесом, без каких-либо признаков принуждения, пересек площадь и вошел в старый дворец своего отца Ашаякатля, отданный иноземным пришельцам.

Следующие несколько дней по площади беспрерывно сновали люди: это под надзором испанских солдат слуги перетаскивали имущество Мотекусомы из одного дворца в другой. Туда переезжали все жены правителя и его дети, туда же переносили утварь, одеяния, обстановку тронного зала, счетные книги, — короче говоря, осуществлялось полное перемещение двора правителя.

Наш народ никак не мог взять в толк, почему их Чтимый Глашатай должен становиться гостем собственных гостей или, если называть вещи своими именами, пленником собственных пленников. Но вот мне, кажется, ответ на этот вопрос известен. Давным-давно я слышал, как Мотекусому назвали «пустым барабаном», и на протяжении последующих лет, пока барабан издавал громкий шум, мне было ясно, что шум этот — всего лишь отголосок событий и обстоятельств, над которыми сам Мотекусома не имеет никакой власти, хотя он усиленно изображал видимость своего всемогущества или предпринимал неохотные, уже тем самым обреченные на провал попытки взять ситуацию под контроль. Если когда-то у меня и теплилась надежда на то, что, может быть, рано или поздно он, образно говоря, сам начнет орудовать собственными барабанными палочками, то эта надежда исчезла без следа, когда Мотекусома предоставил наказание Куаупопоки на усмотрение Кортеса.