Клара Фехер - Море

Женщина, усталая, оборванная работница, после минутного раздумья взяла Габи и Жофи за руки и сказала:

— Ну, детки, пойдем искать вашего дядю.

Окна ремеровской виллы были тщательно замаскированы, оконные стекла заклеены черной бумагой и закрыты с улицы ставнями — сквозь них не пробивался ни один луч света.

Татар украшал рождественскую елку. В комнате горела массивная хрустальная люстра, и на елке, высотой до самого потолка, сверкало множество крохотных цветных лампочек. Татару даже удалось достать две пачки бенгальских свечей, почти пять килограммов конфет и печенья, крошечные колокольчики и ангелочков из марципана. Сейчас он стоял на верху лестницы и развешивал бублики. Его жена, держа в одной руке коробку с печеньем, вставала на цыпочки и протягивала другую руку. Она старалась угодить мужу, но Татара бесила молчаливая покорность, робость жены, ее печальный взгляд. «Сойду с ума… когда-нибудь я ее удушу», — думал он. Каждый раз, отлучаясь из дому, он страстно тосковал по жене. Этой весной, когда военный комендант стал придираться к его личным документам, Татар заявил о разводе, отослал жену к сестре и даже пальцем не пошевельнул, когда услышал, что ее интернировали. Он даже не спросил, за что. Однако вскоре после этого затосковал, ночи напролет видел ее во сне, нанял адвоката, добился освобождения и, заручившись фальшивыми документами, скрывал жену здесь, в вилле. И в то же время он проклинал себя и эту ведьму еврейку, которая приворожила его к себе, родила ему душевнобольного сына, хотя и удивительно красивого мальчика. И больше всего он ненавидел ее покорность, услужливость, страх. Порой ему казалось, что он готов выгнать ее ночью босиком на улицу, высечь, проклинать ее черные курчавые волосы, ее род. эх…

— Что ты тянешься? У меня тоже есть руки. Поставь на стол коробку и займись своим делом.

Жена втянула голову в плечи, быстро поставила коробку и, как побитая собака, выскользнула из комнаты.

— Не то перекосилась эта елка, не то черт знает что с ней такое. Нет вида, — недовольно ворчал Татар, спускаясь с лестницы.

— Ирен, — громко позвал он жену, — где ты, к черту шляешься в такую минуту? Почему не украшаешь елку? Я сам все должен делать?

Жена испуганно вошла, принялась неумело и торопливо привязывать конфеты к веткам. А Татар вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Он отправился в холл, разлегся там на диване и, глядя в потолок, погрузился в раздумье. Неужто это конец?! Придется всего лишиться: виллы, денег, легкой жизни — и бежать. Но что это за мысли? Почему конец? Ведь он же уедет с деньгами, с золотом. Если кончится война, поживет в свое удовольствие. А вдруг Ремеры начнут искать? Эх, пусть себе ищут. В крайнем случае он пропишется под чужой фамилией, только бы выбраться отсюда. Гм, Ремеры. Вот уже несколько дней его терзает неприятное чувство из-за письма. Жена Императора переслала ему записку. Она живет в Обуде, на кирпичном заводе, и просит оказать помощь, иначе ее увезут дальше. Татара нисколько не тревожили ни арест жены Императора, ни ее отправка в Германию; больше всего он был обеспокоен тем, что она все еще здесь, так близко, в Обуде. Он уже несколько месяцев считал, что после обыска в квартире Ремера эту госпожу давно увезли в Германию или Австрию или даже повесили. Если она содержится на кирпичном заводе… оттуда тоже ей не выбраться. Но тем не менее он не мог спать спокойно. А что, если она смогла достать шведский паспорт или вмешались лондонцы и она спасется, придет сюда, увидит, как он устроился в ее вилле, станет искать драгоценности, еще, чего доброго, помешает ему в последний момент… Надо будет завтра же утром распрощаться с этим проклятым местом.

— Дюри, тебя спрашивают, — заглянула к нему жена.

— Что… что ты хочешь?

— Пришла дворничиха и говорит, что тебя ищет какая-то женщина.

Татар побледнел как смерть и вскочил с дивана.

— Не пускайте ее… Никого не пускайте, я никого не знаю, какое мне до нее дело, прогоните прочь…

Жена пожала плечами и с испуганным видом вышла на кухню. Дворничиха покачала головой.

— Может, я все-таки ее пришлю, она сама лучше все объяснит.

— Нет… Если мой муж не желает, знаете, какой он?

Дворничиха повела плечами и прокричала вниз:

— Идите себе с богом.

Габи Кет и маленькая Жофи в страхе цеплялись за ограду. Женщина уже давно ушла. Она только вызвала дворничиху и тотчас же оставила детей на произвол судьбы. А что ей оставалось делать? К рассвету она должна добраться к себе домой в Кишпешт, ведь у нее дети заперты в квартире, а кругом не умолкает грохот орудий… Женщина еще раз оглянулась у перекрестка, и ей показалось, будто открылась калитка. Ведь они же пришли к знакомым. Двое таких крошек, что они ищут ночью на улице? Ох, все, что делается в мире, близко к сердцу принимать нельзя…