Клара Фехер - Море

«Я убил, — думал он. — Как странно. И как легко».

— Ну как, нашли господина Карлсдорфера? — окликнула его внизу лестницы дворничиха.

— Что? Конечно… да… спасибо, — ответил Паланкаи и сломя голову выбежал за ворота. Мотор остыл, и только минут через пять удалось с большим трудом завести машину. Паланкаи готов был выть от нетерпения.

Жильцы дома на улице Вереш Палне двадцатого декабря переселились в подвал. Верхний этаж дома снесла бомба, лестница грозно повисла в воздухе. Непрерывные круглосуточные воздушные налеты, и без того нарушившие обычный темп работы, не давали приготовить пищу, делали бессмысленной уборку, не позволяли уснуть. Госпожа Кет, ожидавшая с часу на час прибавления семейства, снесла в подвал даже вещицы будущего младенца и в отчаянии молилась, чтобы случилось чудо и война закончилась до того, как она родит ребенка. Соседки, опасаясь, что госпожа Кет разродится в подвале и им придется помогать при родах, не переставали уговаривать ее отправиться в какую-нибудь больницу.

— Я не могу, — плакала она. — Куда мне этого девать?

«Этот» — Габи Кет — не очень-то понимал, почему опечалены взрослые.

Ему, правда, очень недоставало отца, и он каждый день приставал к матери с вопросом, когда же папа вернется с войны. Все мальчику очень нравилось. В октябре его записали в четвертый класс начальной школы, но ходить туда не пришлось, так как запущенное школьное здание не имело подходящего убежища. Занятий не было, готовить уроки тоже не требовалось. Наказания, стояние в углу, подзатыльники, ругань — все было сейчас забыто. И юный Габор Кет наслаждался полной свободой и, с утра до вечера бегая по двору, играл со своими сверстниками в воздушную тревогу.

Восемнадцатого декабря в дом попал первый снаряд, а девятнадцатого — второй. С тех пор у детей пропала охота играть в войну. Присмирев, они жались возле своих матерей, тихо сидели в убежище и испуганно смотрели на мерцающее пламя свеч; они чувствовали, что наверху свирепствуют страшные силы, гораздо сильнее, чем их родители, учителя; они поняли, что значит смерть.

После того как в дом попала бомба, люди жили, как в осаде. Сложились другие взгляды на ценности и на мораль, отличные от тех, которых они придерживались в течение всей своей прежней жизни. Если раньше молодая девушка, прежде чем снять блузку, тщательно занавешивала окно, то теперь считалось обычным одеваться, раздеваться, мыться в общем убежище, и она нисколько не смущалась, что ее соломенный матрац лежит между железными кроватями двух мужчин. Столь бережно охраняемые сокровища: шторы, вазы, старинные картины, стенные часы, полированная мебель, рояли — сразу утратили ценность, но зато дерюга, мешочек сухих бобов стали бесценным богатством. Изменилось и отношение людей к труду. Женщины, которые раньше с утра до вечера следили за чистотой, мыли окна, вытирали пыль, натирали до блеска пол и заставляли гостя в восьми местах вытирать ноги, теперь равнодушно сидели на краю кровати, не обращая внимания, что на белоснежные, заботливо накрахмаленные кружевные наволочки падает паутина, а диван почернел от угольной пыли. Образцовые домашние хозяйки, которые мастерски готовили слойки, цыплят, мариновали зайчатину, сейчас с уважением смотрели на тех, кто без всякого жира умел одной щепкой сзарить горох в потрескавшейся задымленной печке.

Госпожа Кет целые дни сидела голодная и озябшая на своем соломенном матраце. Она отдала своей соседке тетушке Тере золотые часики и попросила, чтобы та взамен каждый день давала Габи тарелку овощного супа. Тетушка Тере честно выполняла свое обещание, более того, даже госпоже Кет приносила половник. Но госпожа Кет только головой крутила.

— Мне не надо, спасибо.

— Кушайте, ради бога, а то так обессилите себя, что и не родите.

Госпожа Кет пожимала плечами и отодвигала тарелку.

«Я все равно не выживу… — думала она в такие минуты. — Я не посмею… ребенок не виноват, что в такое время появляется на свет, но родители виноваты. Что с нами будет? Война, разруха, я не смогу дать ему молока, не смогу вынести на солнце. Мужа нет дома… не хочу рожать».

Но голодовка, казалось, не действовала. Госпожа Кет изо дня в день тяжелела все больше, будущая жизнь еще несколько раз энергично дала о себе знать, затем утихла и готовилась к своему рождению.

Как-то в полдень Габи ел кукурузную кашу, которую дала ему тетушка Тере, мать в это время с трудом передвигалась по коридору.