Гор Видал - Империя

— Бедный старик…

— О, он не так уж стар, хотя смерть Дела его подкосила. — Не надо было упоминать Дела, довольно соболезнующих фраз. — Он очень разволновался, когда из Питтсфилда пришло сообщение о том, что в президентский экипаж врезался трамвай и погиб агент секретной службы, а мистер Рузвельт летел по воздуху, как… пышный пончик, — снова еда, и вовсе не к месту, — и никто, конечно, не знал, насколько серьезно он ранен…

— Да, да. У него мозги набекрень.

— Не больше, чем всегда. Я часто видела его на Джексон-плейс, куда он переехал на время перестройки Белого дома. У него нарывает нога, задета кость. И ничего больше. Он по-прежнему полон энергии, а мистер Хэй так и не стал президентом.

— Не повезло. По воскресеньям я езжу верхом. — Наконец губы фавна произнесли нужные слова. — Вдоль канала. До Чейн-бридж. В воскресенье после обеда…

Больше Каролина никогда не будет говорить с ним о еде.

— Я прокачусь с вами.

Как ни странно, именно он сказал, а не она:

— Со мной это впервые. — Они лежали рядом, обнаженные — вовсе не тот стыдливый способ занятия любовью, который, если верить женской страничке «Трибюн», был принят в Соединенных Штатах, хотя, может быть, все дело в интерпретации, потому что когда речь заходила об интимной жизни, читатель получал только эвфемизмы.

— Ну, конечно, вы с Китти хотя бы пытались сделать то, что удалось нам. — Каролинин страх перед мужским телом сначала полностью оправдался из-за обилия мышц, волос, размеров; для обыкновенной женщины в этом было что-то чересчур героическое. Она ощущала себя не куклой, в беспомощности которой могло таиться некое очарование, а карлицей, лишенной всякой привлекательности. Груды мужской мускулатуры рядом с ней казались богоподобной нормой, а ее собственное белое хрупкое тело — вынутым из него ребром. Наверное, в библейской истории содержится крупица правды. К счастью, он был ею очарован, как и она им, и он прикасался к ней, как бы не веря в реальность происходящего. Она же была сдержанна в своих прикосновениях, точно боялась взрыва, который последует, если она позволит себе слишком тщательное исследование смуглой поверхности этого громадного и мистически воспламеняющегося тела.

— Я имел в виду другое — я не был ни с кем с тех пор, как мы… — голос его затих.

— А я вообще ни с кем. — Она открыла это, когда его рука скользнула вниз по ее животу. Рука застыла, точно окаменевшая, она подумала об окаменевших жителях Помпеи, последнее движение которых навсегда застыло в лаве. Девственница Друзилла с гладиатором Марием: в ее конце заключалась ее начало.

— Я первый? — Он посмотрел на нее с изумлением, лишенным всякой привлекательности.

— Надеюсь, для тебя это не было мученичеством. Когда-то и с кем-то надо начать…

— Но если я первый… — начал он, и его глаза подозрительно уставились в источник всего живого, который не уставал прославлять — разумеется, чисто эвфемистически — Генри Адамс.

— … почему нет крови? — Все это объяснила ей Маргарита, а теперь, с поднимающимся раздражением, она ему: годы юношеского увлечения верховой ездой, увенчавшиеся не призами, а повреждением плевы.

— Никогда такого не слышал, — сказал он.

Хотя Каролина не рассчитывала, что между ними возникнут романтические отношения, она не ожидала и столь клинического обсуждения после того, что можно было описать почти как экстаз. Она твердо прикрыла рукой фавноподобный рот, а другой начала эксперимент гидравлического свойства; экстаз требует редкостного терпения, не говоря уже об усилиях рук.

Вторая попытка прошла лучше, чем первая, и Каролина открыла для себя в знаменитом акте некие возможности. Однако она настроилась весьма критически по отношению к Великому Конструктору, который спланировал мужчину и женщину, не уделив должного внимания деталям и слишком многое оставив на волю случая. Ничто не делалось под прямым углом. Сочленения хотя и были возможны, но требовали акробатических усилий и не слишком благородных поз. Хуже этого только деторождение, которое ей довелось однажды видеть, ведь с ним связана еще и нестерпимая боль. К счастью, в их постельных упражнениях боли не было; наслаждение, когда оно пришло, оказалось нежданным и заставило напрочь забыть себя — дар Эроса, на который она даже не рассчитывала. Очевидно, Великий Конструктор задумал все так, чтобы один служил проводником другого, а также рода человеческого, которому он предначертал размножаться столь нелепым способом, делая то, что они делали ради удовольствия, — этой скромной награды, которую швырнул Конструктор, — упорно добиваясь единственной доступной цели всех усилий: еще, еще и еще, пока земля не остынет или сгорит в огне и соединяться будет больше некому и не с кем.