Гор Видал - Империя

— В Вашингтоне Тедди пробыл совсем не долго, — сказал Адамс. — Он председательствовал на заседании сената четвертого марта. Затем конгресс ушел на каникулы до декабря, и Рузвельт отправился в свой уродливый дом на Лонг-Айленде.

— Я все думаю — где они будут жить. И как. Эдит говорила, что денег нет, а ведь у них куча детей. Его сестра Бейми нашла здесь дом, но только для себя.

— Наша мадам Ментнон [118] Мадам Ментнон, Франсуаза д’Обинье (1635–1719) — вторая жена Людовика XIV. ? — спросил Кинг и, отойдя от камина, опустился в кресло, слишком узкое и низкое для второго по размерам члена братства. У Клары, самой крупной из всех, было в этом доме свое кресло неадамсовских пропорций.

— В твоем кабинете мне негде даже присесть.

— Могло быть и хуже. — Адамс протянул свои алебастровые руки к бледно-желтому пламени. — Она гораздо разумнее брата. Но Тедди исчезнет теперь из общественной жизни. Он с удивлением обнаружил, что между четвертым марта и декабрем у вице-президента вообще нет никаких функций. Наверное, напишет еще дюжину книг.

— Нет, — сказал Хэй, довольный, что может порадовать Червей сплетней из высоких сфер. — Тедди внезапно поддался искушению. Он намерен… какое же слово употребить? Он намерен делать то, что среди нас позволил себе лишь Кларенс.

— Предаваться распутству в странах Южных морей? — сверкнул глазами Адамс.

— Нет. Он придумал себе занятие весьма необычное и куда более тревожное.

— Так что же это? — воскликнула Клара.

— Он собирается работать! — крикнул Хэй.

— Упаси нас боже! Упаси и его! — Кларенс опустился с кресла на пол и, стоя на коленях, сложил руки в молитве. — Теодор Рузвельт будет трудиться, чтобы заработать на пропитание?

— Ни я, ни Генри никогда об этом даже не помышляли…

— О нет, Джон. Ты не вполне чист, — сурово сказал Адамс. — Ты работал редактором, журналистом, занимался бизнесом. Я же никогда не работал…

— А профессором в Гарварде? А редактором «Норт Америкэн ревью»?

— Это не была настоящая работа. И уж, конечно, я не зарабатывал на пропитание всей этой публичной деятельностью.

— Скажите же, наконец, — спросил Кинг, по-прежнему стоя на коленях, — какую же работу хочет взвалить на себя вице-президент?

— Он хочет заняться юриспруденцией! И собирается поступить на юридический факультет. — Хэй был в восторге от произведенного эффекта.

— Действующий вице-президент Соединенных Штатов — студент факультета права? — Ужас на лице Адамса вовсе не был наигранным.

— Не могу себе представить твоего прадеда на лекциях в Колумбийском университете, дожидающимся смерти генерала Вашингтона, но Тедди…

— Потрясающе! — воскликнул Кинг и, с трудом поднявшись с колен, что не ускользнуло от внимания Хэя, снова устроился в кресле. — Откуда ты это знаешь?

— В Белом доме он отвел в сторонку Верховного судью и сказал ему, что он еще молод и у него много свободного времени и он хочет подготовиться к сдаче экзаменов для занятий юридической практикой. Судья, разумеется, встревожился. Но, увидев, насколько серьезно настроен Тедди, сказал, что даст ему список литературы на лето, а когда конгресс снова соберется, он с ним позанимается и по вечерам будет его экзаменовать.

— Все-таки Теодор необыкновенный человек, — сказала Клара с несвойственной ей бесстрастностью.

— Если Кларенс — наш человек Возрождения… — начал Адамс.

— … то Тедди — юноша эпохи барокко, — закончил за него Кинг. — Мы живем в удивительное время. А что об этом думает Майор?

— Если бы я не знал, то я бы вам сказал, — повторил Хэй любимое изречение Сьюарда. — Вообще-то президент в эти дни более чем когда-либо похож на Будду. В конце месяца он на шесть недель отправляется в поездку по стране, среди прочих сопровождать его буду и я. Наконец, — Хэй повернулся к Кингу, — я увижу вашу Калифорнию. Президент будет присутствовать при спуске на воду военного судна в Сан-Франциско, а я — говорить об открытых дверях и мире, пока генерал Макартур продолжает истреблять филиппинцев. — Какой блуждающий электрический импульс в его мозгу, подумал Хэй, заставил его заговорить о том, чего он и администрация президента никогда не признавали. Особенно теперь, когда война — даже для себя иначе это не назовешь — закончилась. Агинальдо взяли в плен в марте, вскоре после инаугурации президента. Перед отъездом Маккинли издаст прокламацию, объявляющую «мятеж» подавленным.

Хэй не позволил собеседникам подхватить случайно оброненное им слово «истреблять».