Борис Поляков - Кола

Однако до льготных недель в Норвегии времени было еще достаточно. И Кир радовался возможности сходить туда с грузом хлеба: как нельзя кстати. Пугающие слухи в Кеми весной поутихли, а там он узнает все о войне подробно, сравнит с тем, что знают о ней в Архангельске. Сам все посмотрит. Глядишь – и время льготное подойдет. Но ждать его на промыслах не хотелось. И Кир соблазнился, пошел в Онегу за досками. Возвращался в Архангельск довольный, в нетерпении потирал руки. Теперь его путь в столицу.

Но в Архангельске как удар грома встретила весть: англо-французские корабли встали у острова Сосновец флотилией, семь кораблей при пушках, и грозят всем военною силой, без урону не пройти мимо.

Уже кто-то видел эти военные корабли, кого-то они вернули в Архангельск, кого-то забрали в плен. Слух о насилии полз. В Архангельск прибывали судохозяева, не из сопливых, а бывалые и смышленые бросали торговлю, промысел и, как по сговору меж собой, шхуны свои и лодьи ставили под охрану городских пушек.

В кабаках и улочках припортовых тесно от людей стало. Шум и говор только лишь о войне, блокаде. А торговля сразу остановилась. Цены падали на глазах. Урожай новый скоро должен прийти на рынок, а тут старый подевать некуда: нет сбыта.

Кир толкался меж людей, слушал, сопоставлял, сидел в кабаке, пил водку. Он чувствовал себя в мышеловке. Слухи пугали убытками, разорением. Кир, глядя на судохозяев, тоже решил переждать в Архангельске и клял себя, что пошел в Онегу: льготное время надо было бы ждать на промысле.

Потом постепенно стали одолевать сомнения: а все ли так страшно на самом деле? Сколько он ни искал, а пострадавших от врага сам еще не встречал. Упорно жили лишь одни слухи. Кир подробно отписал о них отцу в Колу. Рассказал, что ходил в Норвегию и в Онегу, но прибыль для лета невелика, а сам он покуда сидит в Архангельске, и если не слухи бы о вражеских кораблях, то он рискнул бы, пошел в Норвегию, а оттуда с рыбой можно пройти в столицу.

Кир, конечно, подумал бы, прежде чем вышел в море. Он, верно, повременил бы, беря за пример бывалых. Но будто кстати его сомнениям пришел в Архангельск знакомый норвежец с рыбой. Он рассказал, что вправду видел сам военные корабли французов и англичан. Но они суда частных лиц не трогают и досмотру редко их подвергают. А на Мурмане все спокойно. Удебный промысел своим чередом идет. Он там и покупал рыбу.

Кир сидел в гостях у норвежца, пил хмельной контрабандный ром да смотрел, как норвежец скоро сбыл рыбу с рук и грузился дешевым хлебом. Хлеб – не купля, а даровое. Кир грыз в нетерпении ногти: что, если взять решиться? Горло Белого моря пройти бы, думалось, а дальше и черт не брат. В Норвегии льготное время сейчас в разгаре. С таким сверхдешевым хлебом заявиться туда на промысел да сменять на свежую рыбу? Барыши получались сказочными. И Кир решился.

...Было раннее утро, милый сердцу Кира Мурман. Солнце с севера на восток шло к выси, сулило погожий день. На небе кругом ни тучки. Ветер норд-ост, попутный. Все как прежде в мечтах слагалось: новая шхуна, море, груз хлеба в трюме и летний ветер. И – Кир прошел. А одурелость портовых слухов, тревога, мучительные сомнения – все осталось в Архангельске, за кормой. Судьба его снова не обошла, хотя он рисковал многим. И все, мать ее так, война. Поперек горла встала. Хорошо, что обратно не повернули шхуну. Целое стадо у них при пушках. А если бы?.. Куда тогда хлеб из трюма? Разоренье чистое и долги.

Когда доложили, что есть пароход по курсу, Кир дремал, развалясь в казенке. Он был успокоенный, благодушный, сытый. Он давно с удовольствием так не ел. Усталость в теле была ленивой, мысли текли о Норвегии, о делах, о возможности завернуть в Колу. Хотя знал, что себе не позволит такую роскошь: команду за три дня после не соберешь, – но мысли о Коле были ему приятны. Он посидел бы с парнями у Парамоныча, и они вместе похвастались бы и погордились, как прошли Сосновец мимо. Кир отца успокоил бы, рассказал о своих делах, показал шхуну, непременно к Матвею-писарю заглянул. Вот с кем стоит о прибылях говорить. А Нюшка? Хоть и день теперь, нашел бы возможность пообнимать. Вспомнилось тело ее. Не тело, сливки. Потянулся беспечно, открыл глаза: «Ну что, какой еще пароход? Мы у Мурмана, в своих водах. Семь миль от берега пограничная полоса. Да еще пять до таможенной черты. А опасность у Сосновца миновала».

Но когда он увидел английский военный корвет, оробело ёкнуло сердце: почему он у берега так таится? Место дикое тут, глухое, становищ близко нет. И вспомнил, что шесть было у Сосновца. Значит, и этот ихний, седьмой.