Борис Поляков - Кола

Теперь она не сразу отозвалась:

– Поднимается изредка. Но хворый еще, очень хворый.

Вспомнился Дарьин рассказ про бой на море и другой – как пороли плетьми Матвея.

– А ты, Дарья, вроде как говорила, что Матвей отомстил тогда за свое наказание.

– А как же, – она уже охотнее отозвалась. – Было такое.

Пасьянс не сходился. Пожалуй, сегодня и не сойдется. Не тем мысли заняты. Шешелов стал сгребать карты.

– Может, ты мне расскажешь про это?

– Право, не знаю. И вспоминать грешно.

– Какой же в рассказе грех? Расскажи, а я с охотой послушаю.

Дарья клубок с полу подняла, поправила платок.

– Ну дак ладно, коли охота есть. Вот, значит, как оно было, слушай.

...Матвей, как узнал, что пришла пора везти новый колокол из Архангельска, пришел на сход стариков, поставил им ведро водки, просил покаянно:

– Уважьте, старики, пошлите меня за колоколом. Выгода в этом и мне, и вам: колокол я для собора доставлю справно, дешево... И имя свое божьим делом поправлю. А то людям стыд показаться, такое мне срам-поношенье устроили.

Старики покаянья Матвеевого не ждали, глаза отводили в сторону, на водку поглядывали, кряхтели.

– Вы уж не откажите, – просил Матвей со смиреньем, – пошлите меня. Видит бог, как следует доставлю колокол на собор, – и крестился на образа истово, знал: обману не сделает.

Сиволобый первым голос подал:

– С поклоном пришел, так уважить надо. Как, граждане старики?

Старики были за примирение.

– Оно-то, конешно, Матвей не чужой нам.

– Говорить с людьми знает как, душою не гордый.

– И в морях свык имеет.

Сиволобый выждал, пока старики сказали, и сам молвил:

– За срам-поношенье вину клади на свой разум.

Матвей клонил голову, а глаза прятал: не углядели бы беса в них. Про Сиволобого подумал: «Ты ужо погоди. Я тебя ославлю, пострашней суда будет. И исправник не спасет».

Старики водку приняли. Распивая ее, хвалили скромность Матвееву, в душе радовались неожиданному повороту: каждый втайне вину перед ним чувствовал.

...В Архангельске, в портовом кабаке, Матвей подряжал артель. Приглянувшийся десятник брался доставить колокол и поднять его на собор, но сговор уперся в плату:

– Тово, парень, мала больно плата, мала, – вежливо подвигал рюмку к штофу.

Матвей наливал.

– С охотой употребляешь?

– Желанием бог не обидел.

Матвей притянул его за рукав, наклонился близко, шептал.

Десятник ковырял в зубах пальцем.

– Ну так, верно. И это можем...

А потом отпрянул, уставился на Матвея:

– Да ты что?! – Глаза округлились на миг, зарябили смехом, лицо дернулось, и десятник захохотал: – И они выйдут? Сами? Да ну-у! Ха-ха-ха-ха! Ох-ха-ха-ха-ха! – И вытирал кулаком слезы. – Да ты, парень, никак сам черт будешь? Ха-ха-ха!

– Был бы черт – не скупился. А то подешевле надо.

– Ха-ха-ха! – не мог уняться десятник. – Так они, говоришь, сами выйдут? А кругом народ?

– Ага, – щурил глаза Матвей.

Знал он своих стариков. Поморы, смолоду не боявшиеся ни бога, ни черта, к старости становились набожными, о душе так пеклись – ум крестом заслоняло.

Весть, что в праздник Ивана Купалы большой колокол на собор поднимать станут, облетела Мурман. Поморы покидали промыслы, спешили в Колу. Роздых в работе причинный: дело божье, перечить никто не может. А летом дома побывать хочется, семью проведать, хмельного выпить, да и глянуть желание есть, как колокол на собор придется.

У церковной ограды народ с утра раннего. Бабы и ребятишки – первые. За ними поморы степенно толпятся, в настроении праздничном, трезвые. Ждут, когда артель за подъем примется. Новый колокол – всем волнение. Звон, что теперь пойдет над заливом, гордость в сердца вселять будет: наш звонит!

День благодатный выдался. Солнце светит, тепло. На небе ни тучки. А тихо – травинка не шелохнется. Бывают летом в Коле такие дни. И коляне все радовались: услышал господь молитву, на погодку не поскупился.

Церковный двор прибран чисто. В нем старики собираются. Их положение особое, почетное. Не с толпою они за оградой, а отдельно, внутри ее, на виду у всех, на шаг к господу-богу ближе. Рубахи праздничные на стариках, цветные, в сапоги хоть глядись, ремень фасонно приспущен на животе, козырьки картузов блестят. И стоят старики чинно: кто денег меньше давал на колокол – позади, кто больше – выступили вперед, уперли руки в ремень, ждут.

Много лет потом, век целый, с хохотом рассказывали на Мурмане: постарался артельный десятник...

Канатами колокол оплели, блоки, лебедки и вороты укрепили, и десятник команду сверху уже подал. Канаты струнами натянулись, понапряглись, и, будто живой, колокол шевельнулся и поплыл вверх.