Борис Поляков - Кола

Под коленями разлилась слабость. Шешелов снял фуражку, отер рукавом испарину, глянул на благочинного, на поморов.

– Тьфу, раздери вас! – сплюнул зло, облегченно.

Благочинный захохотал. Забыв про сан, он показывал на поморов пальцами, хохотал и кричал при том:

– Чужане! Норвеги!

Шешелов тоже чувствовал, как его распирает изнутри смех. Радость, что война и на этот раз оказалась призраком, просила выхода. На шатких ногах он прошел к сугробу и сел в снег. Глядя на благочинного, на поморов, смеялся до икоты и, размазывая руками слезы, всхлипывая, долго не мог уняться.

Лишь когда отпустило сердце, он поднялся и, опираясь о трость, пошел с благочинным встречать обоз. Шли медленно. Благочинный смеялся над только что пережитым и что-то взахлеб рассказывал. Шешелов не слушал его, улыбался. Тихо, удовлетворенно он улыбался светлому дню, солнцу и просто жизни, в которой все они еще были.

Обоз шел по нижней дороге, вдоль Колы-реки, к крепости. Олени первой упряжки стали, а за ними, скрипя полозьями, копытами по снегу, останавливался обоз. Исходили паром олени, громко дышали. Возницы заперекрикивались, послышался говор, смех. Шешелов торопливо оглядывал на санях кладь. Таясь от себя, давно ждал он помощь губернии: солдат, пушки. Однако солдат при обозе ни одного, а упряжки легкие и нет пушек. На санях похоже как тюки с ружьями. А команда?

В малице и оленьих пимах к ним шел вдоль обоза высокий крепкий мужчина. Не суетливо шел, рукой обирал на усах иней. Подойдя, оглядел их устало, сказал простуженным голосом:

– Капитан Пушкарев. С обозом в Кольскую ратушу...

Под малицею на шее виднелся ворот мундира. Обожженное на ветру лицо. Глаза воспаленные, и припухли веки. Шешелов протянул ему руку:

– Городничий Шешелов. Иван Алексеевич.

– Ружья привез вам, свинец, порох.

– А пушки? А команда воинская? – спросил благочинный.

Капитан обвел его недовольным взглядом. Показалось, что сдержал резкость:

– Не могу знать, – и отвернулся.

– Ну вот, обиделся, – хохотнул благочинный. – Мы пушки ждали, а к нам капитан Пушкарев.

– Хвалите господа, что хоть это прислали вам. И молебен за здоровье губернатора отслужите.

Капитан говорил неприязненно, сиплым голосом, на благочинного не глядел. «С дороги это он такой злой, – подумал Шешелов. – Однако норов занозистый. Располагать к себе капитан не старается». И спросил участливо:

– Тяжкий путь был?

– Досталось, – хмуро сказал капитан. – Вторая неделя уже на исходе. Устал, как черт.

– А черти не устают. – Благочинный осенился крестом. Тон назидательный. – На земле грехов меньше было бы, кабы они уставали.

Капитан повернулся к нему, похоже – хотел сказать что-то резкое, но Шешелов упредил его;

– Мы рады, что добрались вы благополучно. И что привезли нам оружие да припасы. – И развел руками, обращаясь к отцу Иоанну: – Вы уж идите на суд один. Ждать будет Игнат Васильич. Я весьма сожалею, что по пришлось. Капитан вот с дороги, да и обоз.

Благочинный кивнул понимающе.

– Пожалуй, пойду я. – Он поклонился им и пошел.

– А я зайду вечерком к Игнату Васильичу.

Но благочинный не оглянулся. Да, конечно, не того и отец Иоанн ожидал из Архангельска. Ни пушек, ни солдат губерния не прислала. Но, может, еще пришлет? Шешелов смотрел, как благочинный свернул перед крепостью и широким шагом пошел за нижний посад, в слободку. Потом вспомнил о капитане: «А гостенек-то со строптивым характером». И мягко сказал:

– Прошу вас, распорядитесь: пусть обоз за нами идет в крепость. – На душе было горько. Радость от хорошего дня исчезла.

Андрей заложил руки за спину, развернул плечи, шел по середине улицы. Караульный дядя Максим едва поспевал сзади, просил:

— Иди без спеху, Андрей. Одышка меня берет...

Дядя Максим о себе рассказывал: в гвардии служил раньше, удалой был. И обличьем, и ростом вышел Максим Яркин. Однако не повезло. За ночную отлучку наказали его шпицрутенами через пятьсот человек. С тех пор и чахнет. Его во внутреннюю стражу перевели, а вскоре и в Колу услали по хворости. Теперь в инвалидной команде он доживает век в бедности. Здоровья нет, ружье тяжело носить.

Андрей сбавлял шаг, шел, жмурясь на солнце. Воздух совсем весенний. Снег на улицах потемнел и осел заметно. Дышалось легко. Андрей радовался и дню, и суду предстоящему, вглядывался в дома. Где-то в них сегодня могла быть Нюша.

– Чему улыбаешься? – осуждал Максим. – На суд идешь.