Борис Поляков - Кола

– Отчего же так?

– Боязнь, что кто-нибудь сглазит. Или порчу напустит.

– Как же церковь уживается с ними? – усмехнулся Шешелов.

– Уживаемся, – усмехнулся и благочинный. – Места под небом хватает. Эво, денек удался. Всем светит. А колдуны, что они? Люди тихие, набожные. В церковь ходят, обряды и праздники честно правят. Получается, нечистой силы в их колдовстве нет.

– Поэтому и гонений от церкви нет?

— Помилуйте! Уважаемые все люди.

– А какое отношение они имеют к суду стариков?

— Колдун принародно дает суду доказательства вины. Следствие на глазах. Бумаг не ведется, а сомнений в виновности ни у кого нет. Старикам остается лишь приговор вынести.

– Интересно. Как же он это делает?

– Не рассказать. По-новому каждый раз.

– И мы сегодня это увидим?

– Своими глазами. Будто сами будем участвовать. Коляне поэтому и суд стариков любят. Все от начала до конца видно. Народу полная изба. И на улице стоят, и в окна заглядывают.

– Вмешиваются?

– Нет, строго. Разговоры не допускаются.

– Но запрета ходить в земский уездный суд тоже не существует, – сказал Шешелов.

– Э-э! Не то. Представление о правительственной судебной власти у большей части колян весьма смутное. А отсюда и смутный страх перед судом даже у невиновных, и простор для различных поверий, и желание косвенно воздействовать на исход дела.

– На суд воздействовать?

– На исход дела.

– Как же это?

– К примеру, считается хорошо и полезно держать на суде в кармане пасхальное яйцо и катать его там. Или взять с собою на суд рубашку новорожденного, или повесить на шею бумажный лист, где написан сон богородицы...

Благочинный рассказывал с улыбкой, неторопливо, но при этом слегка насмешничал, будто хотел подготовить Шешелова: не надо-де ничему удивляться на суде; так, дескать, было, есть и будет.

– А помогает? – спросил Шешелов.

– Не всем, – улыбнулся благочинный, – тут тонкостей всяких много. Нельзя, к примеру, становиться тогда у печки.

– Иначе молитва не действует? – засмеялся Шешелов.

– Верно, – засмеялся и благочинный, – силы не возымеет.

Шешелову уже непременно хотелось посмотреть суд, Любопытство проснулось:

– Колдун принародно будет виновного находить?

– Вы увидите настоящего колдуна, – торжественно обещал благочинный. – Настоящего! Герасимов по особому случаю лопаря одного привез. Старый настолько, что, кажется, мохом оброс. Но лучший колдун – считается.

– Смотри-ка, – подивился Шешелов.

Прошли в подбашенном переходе. Опахнуло холодом, ветром. За крепостью трое поморов-плотников рубили тяжелые бревенчатые ворота. В углу за башней утоптали под стеной снег и шкурили, отесывали лесины, буравили дыры в них. В затишье на солнце они поснимали шапки, работали налегке. Солнце хотя и низкое, и холодное еще, однако у самой стены снег подтаял, края запеклись коркой. Одна воротина, готовая уже, была прислонена к башне. Поодаль от стены горел небольшой костер.

Благочинный крестом в руке осенил всех сразу.

– Бог в помощь!

Поморы работу оставили, перекрестились, приветливо поздоровались. Шешелов их удачно нанял. Они все работы на себя взяли. Ему никаких хлопот: он получал на башнях ворота уже готовые. И, окинув лес взглядом, спросил:

– Отчего здесь рубить стали? Тащить ворота потом за башню вам несподручно будет?

– А видишь ли, барин, дело какое... На той стороне оно, верно, сподручней было бы, – сказал старший. – Однако там работа в тени. А тут вот оно – солнышко! – И засмеялся. – Истосковались по нем. Так что, выходит, тут сподручнее.

– Понятно, – Шешелов улыбнулся ему.

– По двое ворот на башню, а всего десять? – спросил благочинный.

— По четыре воротины, – отозвался помор. – Снутри и снаружи накрепко все закроют. Хоть из пушек бей. Вон одна какая готовая.

— Ну, из пушек!

— Может, и не из пушек, а схорониться будет где.

Пошли посмотреть воротину. Разлапистые петельные навесы прочно охватывали все лесины. Крепко сделано.

— Славно Лоушкины куют, – сказал благочинный. – Работа с выдумкою и чистая. Ишь какие кресты!

Шешелов вспомнил Лоушкина, кричавшего на собрании, злое его лицо.

– Я не могу дружелюбно младшего вспоминать.

Сзади снова принялись за работу поморы, застучали их топоры.

— Полно, не следует сердце терзать гневом. Он не думал, что так случится.

— Я все понимаю, а простить не могу. И не только ему. Но и вам, и себе, и Игнату Васильичу.

Благочинный смолчал. Постояли молча и пошли к берегу.