Борис Поляков - Кола

– Нигде.

– Дерзишь? – барин спокойно сказал и пожевал губами. – Вот прикажу я плетей тебе.

Андрей исподлобья на него глянул. Барин караульного поманил пальцем, показал на Андрея:

— В баню его. Вид человечий пусть не теряет. И здесь пусть все сам вымоет, – потыкал на пол, на окно пальцем и пошел прочь, сопровождаемый караульным. Сгибаясь в низкой двери, пробурчал недовольно: – Бог знает что.

На Сулля стыдно было глаза поднять.

— Сулль Иваныч, ты не верь.

— Так, – Сулль подошел к нему, подал сразу две руки. – Очень скучал по Андрею Сулль. Очень рад видеть.

— И я. – Андрей больше не мог сказать, сжала обида горло.

— Но, но! Ты стал помор! – Сулль потряс его руки, кивнул на дверь. – То есть хороший человек, верь Сулль!

— А кто он?

— Городничий.

– Что ему надо от меня?

— Ничего. – Сулль смеялся.— Он помог Сулль тебя увидеть.

— Друзья у тебя, однако, – Андрей уже спокойнее говорил.

А барин ничего себе был, глаза не злые. Другой, конечно, велел бы всыпать плетей. А этот в баню сказал вести.

— Ну, – потряс его руки Сулль. – Как ты тут?

— И опять обида навалилась, сжал зубы.

— Не спрашивай, Сулль Иваныч, тяжело. Так прижало, хоть помирай.

— При-жало? – Сулль вслушался в слово.

— Прижало, – Андрей показал руками. – Прижало, придавило, прищемило. Не увернуться.

— Так, так, – закивал Сулль. – Понял... Давай будем курить, маленько говорить. Сулль хочет говорить с тобой. – И пошел, сел на нары, закурил трубку. Оглядел нары с соломой, каменку в углу, дощатый стол под окном. Как и городничий, задержал взгляд наверху.

— Что есть это?

Блошница, сказывал караульный, когда-то просторной подызбицею была. Застенок при суде. Допросы тут отбирали. При царице Екатерине нужда в пытках отпала, и подызбицу перегородкой забрали. Теперь она узкой и длинной стала, похожей на гроб. Крюки и кольца остались напоминанием торчать в матице.

– Говорят, тут пытали. Подвешивали за руки, а может, за ноги. Потом каленым железом, плетью по ребрам.

– Есть помирали?

Кольца и крюки давно ржой покрылись, но и сегодня осталось видно: долго они служили.

— Было, наверно.

– Так, – сказал Сулль, – очень старый все. – И брезгливо поморщился. – Сулль не хотел видеть Андрей тут.

– Я не по своей воле...

– Ты правда не брал, как это... жемчуг?

– Об чем ты, Иваныч! – всполошился Андрей и смотрел прямо в глаза, боясь хоть на миг усомнить Сулля. – Я бы руку себе отрубить дал. Сдох бы с голоду.

– Да, да, верно. Но почему молчишь, где был?

Андрей опустил глаза: тогда окажется еще страшнее.

Афанасий, Никита, Анна Васильевна. А Нюша? Коляне ей до смерти не забудут. Такая славушка прикоснется...

– Не могу я сказать.

– А Нюша тут...

– Не надо! – испугался Андрей. – Ради бога не надо, Иваныч! Если хочешь, чтобы любил тебя, помолчи.

Сулль, похоже, его заклинания понял. И тревожно от этого стало – плохо, когда еще кто-то знает, – и радостно: Сулль надежен, не выдаст. И объяснять, что Андрей не брал жемчуг, больше ему не надо.

Сулль покурил, посидел молча, подумал.

– Не надо горевать, Андрей. Сулль верит, все хорошо будет. Будет весна, на акул пойдем... – Он встал и прошелся, потрогал решетку в окне рукой.

– Крепкий, а?

– Крепкая, – хмыкнул Андрей. – Черт ей рад.

– Знаешь, – Сулль смотрел на окна. – Я не узнал про паспорт.

Предчувствием новой беды сжалось сердце. А Андрей так надеялся, столько мечтал об этом.

– Как ты говорил, нельзя так, да?

– Нет, больше как можно. Но не узнал. – Сулль прямо смотрел, не отводя глаз. – Однако надо маленько срок. Будем еще все узнать. Ты верь уж, Сулль помнит.

– Спасибо, Иваныч. Вся надежда на тебя. А я все равно убегу отсюда.

– От суд? Не можно. Пусть суд будет.

– Зачем?

– Подумают – испугался Андрей. Он цап-царап жемчуг.

– И так все думают. А я больше всех. Сидишь день и ночь один и думаешь, – Андрей сел на нарах поглубже, обнял свои колени. – Я, Иваныч, тебя редкий час не вспомню. А ночами мне становище снится. То на лов собираемся все мы, то веселое что-нибудь. Афанасий как там потешил. Лучшее для меня время. А потом в доме у Лоушкиных. Приняли как человека. А теперь такое вот. И они думают – я украл. А мне сказать нечего. Кто поверит? Чем могу оправдаться? Ты понимаешь?

– Да, да. Так, понимал. – Сулль стоял у окна, слушал, лицо стало задумчивым, отрешенным. – Я верь очень, Андрей. Все хорошо будет. Все будут потом понимать. Очень трудно понимать всем сразу.

От окна свет скупо на Сулля падал. Подумалось: похудел он сильно. Усталость проступила на скулах, обтянула их. То ли хворый он, то ли случилось чего.