Борис Поляков - Кола

– Почему? – удивился Шешелов. – Вас там могут убить.

У Сулля проступила в глазах тоска, та, прежняя, собачья, он закрыл веки, кивнул головой:

– Могут. И это плохо. Не хочется помирать. Но я знаю своих. Это может стать – как это по-русски? – порог! За него не все могут пойти. А это, – показал глазами на пистолеты, – я убью один, два. Меня убьют. И все будут злы на Колу... – Сулль медленно, тяжело опираясь на стул, поднялся.

Шешелов не знал, что ему делать. Он много видел смертей на своем веку, но впервые, наверное, присутствовал на похоронах живого. И нельзя воспрепятствовать и осудить. Можно лишь поклониться.

И сказал вслух:

– Мы не можем возместить тот ущерб, который вы добровольно причинили себе ради Колы. Но если жизнь сведет нас еще когда-нибудь, – и опять не сгладил умышленно, давая понять, что норвежца ожидать может, – я обещаю вам заступничество свое и покровительство, какое только в моей власти.

Они стояли друг против друга. Норвежец еще молодой. В лучшей своей поре. Жаль, когда умирают такие. Но есть высшая справедливость. На алтаре должно быть лучшее. Иначе бог не поможет. И еще подумал, что сам старый стал. Незаметно годы идут. При встрече с таким вот понимаешь – твое время ушло.

– Есть один маленький просьба.

– Ваш покорный слуга. – И с готовностью поглядел в глаза Сулля.

– В каземат есть ссыльный. Я прошу, мне надо посмотреть. Как это? Увидаться...

— Зачем?

– Надо верить, он честный. Важно знать.

Не врет норвежанин, ему это важно вправду. Но дать свидание – нарушить порядок. Исправник тут же жалобу на шешеловское самоуправство пошлет в Архангельск. И сухо каждое слово сказал:

– Производится следствие. Оно разберется. Невиновного не осудят.

Младший из кузнецов вскочил, мял в руках шапку.

– Невиновный он, ваше благородие! Не мог он чужое взять!

Шешелов жестом остановил его. Подумал: «Норвежец, пожалуй, на верную смерть идет. А никто ведь не посылает. Ни Норвегия, ни Россия. И если даже удастся ему упредить норвежский грабеж в русской Коле, то разве это оценит кто-нибудь? Пусть при этом спасет он десятки и даже сотни жизней. Наградит его кто-то? Россия? Норвегия? Это нужно только его душе. А Шешелов боится жалобы исправника...» И решился:

– Хорошо. Но только в моем присутствии, – и повернулся к кузнецам-братьям. – А вас какая нужда привела?

Братья встали почтительно. И Герасимов вместо них сказал:

– Сулль Иваныч к ним сначала приехал. А потом все ко мне пришли. Подтвердить: уважаемый-де он человек, не пустослов.

— Спасибо, – сказал им Шешелов. – Спасибо, – и каждому подал руку.

Старший сказал смущенно:

– Не на чем, поди. Тоже и о себе хлопочем.

У Шешелова благодарно отдалось в душе. «И о себе хлопочем». Не отделил кузнец Шешелова от города. И еще раз наклонил голову.

– Спасибо. Хорошо, когда так: обо всех и о себе сразу. – И добавил: – Прошу еще об одной службе. Найдите сейчас в Коле унтеров. Поищите Ксенофонта Федотова, он порасторопнее из троих. Скажите, пусть инвалидных на площадь они соберут. Всех. Скажите, городничий-де наказал строго: спешно должны явиться. Идите же.

Герасимов встретил его глаза, кивнул одобрительно, добавил кузнецам:

– Они у причалов за крепостью с утра были.

– Сейчас я оденусь и провожу вас, Сулль Иваныч. – А в дверях уже вспомнил, обернулся и сам не заметил, как сказал Герасимову на «ты»: – А ты как хочешь, Игнат Васильевич: или зайди через час, или подожди тут меня. Разговор будет.

Караульный слишком напуган был. Он даже перед исправником не мельтешил так. Андрей подумал, что чиновник из Архангельска пришел, не меньше. Дорогая шинель внакидку, осанистый. Лицо строгое, баки седые приглажены, глаза не злые. А за ним – мать ты моя! – Сулль Иваныч! Доброе, умное лицо Сулля. Здесь, в блошнице?! И больно и горько от стыда стало. У Андрея даже слезы подступили: Сулль его здесь видит.

Барин подошел, посмотрел строго:

– Разве у тебя шея волчья?

– Отчего волчья? – хмуро спросил Андрей. – Как у всех.

– Не гнется, вижу я.

Андрей наклонил голову.

– Было бы за что гнуть. А то держат без вины.

– По заслугам, коли тут держат.

– Я не повинен!

– Суд разберется. – Он достал трубку, посопел ею, пооглядывался кругом, похмыкал. Задрав голову, с интересом оглядел кованые крюки и кольца. – Кто же виноват?

– Почем я знаю?

– А где ты был в вечер кражи?

Барин вопросительно глядел на молчавшего Андрея и совсем как Сулль засопел трубкой. Андрей остро почувствовал свою необихоженность. Второй месяц не мыт, не чесан путем, оброс и измят.