Василий Авенариус - Опальные

В числе персиан обращал на себя особенное внимание одетый богато, почтенного вида сивоусый старик. Несколько раз порывался он пробиться сквозь цепь казаков, окружавших пленников, и оглашал воздух одним жалобным воплем:

— О, Сехамбет! О, Сехамбет!

Всякий раз, однако, казаки бесцеремонно его отталкивали. Шествовавший впереди всех с высоко поднятой головой Разин делал вид, что ничего не замечает. Только перед самым почти крыльцом приказной избы, точно для того, чтобы быть услышанным и стоявшими на крыльце воеводами, он через плечо окинул неугомонного старика-персианина орлиным взглядом.

— Это ты опять шумишь там, Мухамед-Кулибек? Что тебе еще?

— Да сына бы моего вызволить, милостивый господин атаман! — отвечал тот с почтительным поклоном.

— А выкуп за него внес в приказную казну?

— Внес, как твоя милость повелеть изволил.

— Полностью?

— Полностью, господин атаман, пять тысяч рублей.

— Коли так, то и сын твой будет отпущен. Дай мне только наперед поладить с господами воеводами.

Да, атаман этот не был простой челобитчик, чаявший прощения или милости от царских воевод! То был как бы равноправный им начальник, входивший с ними в полюбовную сделку.

Пышная соболья шапка на нем была украшена алмазами и жемчугом, вооружение его: сабля, пистолеты и кинжалы, — так и искрились самоцветными каменьями. Сам рослый и атлетического сложения, он нес в руке свою атаманскую булаву — бунчук — с таким естественным достоинством, с таким как бы прирожденным благородством, точно с самой колыбели своей был предназначен атаманствовать. Черты лица его были, правда, крупны и грубы, со следами оспы (в те времена о прививке оспы не было еще и помину); но они были вполне благообразны, даже в своем роде красивы, и, благодаря именно этой красивой грубости, как нельзя более согласовались с его богатырской фигурой и горделивой осанкой. Вдобавок он умел придавать своему бесстрашному взору какую-то особенную дерзкую ласковость, от всего существа его веяло такой необузданной мощью, что одним уже видом своим он должен был производить на своих подчиненных, да и вообще на темный люд, неотразимое обаяние. А молва о его разбойничьих "подвигах", разраставшаяся из уст в уста до баснословных размеров, окружала его еще особым ореолом.

И Илюша, глядя на него, обомлел, затрепетал.

"И от этого-то человека мне потребовать, чтобы он доброй волей выдал мне Юрия? Да мне с ним и слова одного не вымолвить!"

Обменявшись с воеводами обычными приветствиями, Разин, в знак своего подчинения законным представителям царской власти, с той же, однако, непринужденной самонадеянностью сложил к их ногам на ступени крыльца свою булаву, а затем отдал приказание сложить туда же и казацкие знамена, подкатить к крыльцу пушки; в заключение же поднес каждому из воевод с поклоном "поминки" из дорогих персидских тканей.

Милостиво приняв это "добровольное" приношение, воеводы стали пересчитывать пушки.

— Что-то их маловато, — заметил вполголоса Львов.

— Сколько их тут, атаман? — отнесся Прозоровский вслух к Разину.

— Пять медных, как изволишь видеть, и шестнадцать железных, — был ответ.

— Но забрано их тобой на Волге да на Яике ведь куда больше?

— Больше, точно. Двадцать пушечек мы покудова на всяк случай оставили себе.

— Да как же так?

— А так, что от Царицына до нашего донского городка Паншина они могут нам самим еще пригодиться против татар и иных шатущих людей. Чем же нам от них обороняться?

— Как ты полагаешь, князь Семен? — тихонько посоветовался старший воевода с младшим. — Ты лучше уж сам столкуйся с ним.

— Оставить их вам мы все же не можем, — заявил казацкому атаману Львов решительным тоном.

Но тот отозвался не менее решительно:

— А нам, прошу не прогневаться, без них тоже никак не обойтись. Из Паншина же мы вышлем их тотчас обратно в Царицын.

— И дадите нам в том подписку с рукоприкладством?

— Дадим, пожалуй. Оставлять их себе и так ведь у нас думано не было.

— Будь так. А где же аргамаки царские?

Разин выразил на лице своем полное недоумение.

— Аргамаки царские? — повторил он. — Да у нас таковых николи и не бывало.

— Как не бывало! Ведь онамедни еще взял ты их с бусы купчины Мухамеда-Кулибека, вез он их в дар нашему великому государю от шаха персидского.

— Да! Так твоя милость разумеет тех трех шаховых аргамаков? Ну, великий государь их от шаха еще не соизволил принять, да, почем знать, может, и принять-то не пожелал бы. Мы же взяли их с бою у шаховых людей. Так коли уж подносить их в дар государю, то, может, мы и сами их ему от себя поднесем.