Генри Миллер - Плексус

Мне тоже нравился Тони Марелла, но то, как с ним носились мои родители, доводило до тошноты. Я знал Тони по средней школе, мы учились в одном классе и оба окончили школу первыми учениками. Тони приходилось бороться буквально за все, в то время как со мной бывало диаметрально наоборот. У Тони была храбрая душа бунтаря, а его природная неукротимость доводила учителей до колик. Среди мальчишек он был прирожденным вожаком. Я начисто потерял его из виду на целых несколько лет. И однажды зимним вечером, протаптывая себе дорожку в снегу, я столкнулся с ним. Он направлялся на какое-то политическое сборище, а я – на свидание с одной головокружительной блондинкой. Тони пытался побудить меня пойти с ним, говоря, что мне от этого будет большая польза. Я рассмеялся ему в лицо. Немного обидевшись, он стал обращать меня в свою веру; говорил, в частности, что собирается реформировать отделение Демократической партии в нашем округе – в нашем старом родном округе. Я, однако, загоготал и на этот раз – уже почти оскорбительно. В отчаянии Тони крикнул:

– Ты еще будешь голосовать за меня через пару лет! Вот увидишь! Партии нужны такие, как я.

– Тони, – отвечал я ему, – я еще ни разу не голосовал и не думаю, что когда-нибудь буду. Но если ты будешь баллотироваться, для тебя я сделаю исключение. Самое лучшее, на что я мог бы надеяться, – это увидеть тебя на посту президента Соединенных Штатов. Белый дом от этого только выиграет.

Он думал, что я над ним издеваюсь, а я-то говорил вполне серьезно.

В середине нашего разговора Тони упомянул имя своего возможного соперника – Мартина Мэлоуна.

– Мартин Мэлоун! – воскликнул я. – Не наш ли это Мартин Мэлоун?

– Он самый, – заверил меня Тони.

Теперь он стал видной фигурой в Республиканской партии. Меня так огорошила эта новость, что в этот миг, наверное, меня можно было бы сбить с ног даже перышком. Этот недоумок! И как же он такого положения добился? Тони объяснял его карьеру влиянием отца. Я хорошо помнил старика Мэлоуна, доброго человека и – вещь почти невероятная! – честного политика. Но его сынок! Тот самый Мартин, который, будучи на несколько лет старше нас, получал худшие в классе оценки. Он еще и заикался – по крайней мере, в детстве. И этот-то болван заделался видной фигурой в местной политике?

– Понял, почему политика меня не интересует? – сказал я.

– Как раз тут ты, Генри, не прав, – со страстью в голосе сказал Тони. – Значит, ты хочешь, чтобы такие, как Мартин Мэлоун, становились конгрессменами?

– Если честно, – отвечал я, – мне плевать, кто станет конгрессменом от нашего округа или от любого другого округа. Это ни малейшего значения не имеет. Не имеет значения даже, кто будет президентом. Это все чушь. Страна живет сама по себе, и эти говнюки ею не управляют.

Тони с глубоким неодобрением покачал головой.

– Генри, ты заблуждаешься, – сказал он. – Ты говоришь сейчас, как отпетый анархист.

С этими словами мы и расстались. Чтобы не встретиться еще несколько лет.

А мой старик все не уставал курить фимиам доблестям Тони. Я, конечно, знал, что таким образом он пытается разжечь во мне честолюбие. Естественно, покончив с Тони Мареллой, он спросит, как продвигаются дела с этим моим писательским бизнесом: продал ли я уже что-нибудь и все прочее? А после того как я скажу, что пока что ничего важного в этой сфере не произошло, мать подарит мне один из своих печальных взглядов искоса, словно жалея меня за то, что пошел я не по той, что нужно, дорожке, а потом еще вслух добавит, что я всегда был самым умным мальчиком в школе, что были у меня все возможности, а я все-таки кончил тем, что намерен сделать большую глупость – хочу стать писателем.

– Если бы ты хоть писал в такую газету, как «Сатердэй ивнинг пост»! – Или чтобы представить мое положение еще более нелепым: – Может, одну из твоих историй возьмет «Беседа»? (Все, что я писал, она называла историями, хоть я и объяснял ей раз двадцать или больше, что не пишу «историй». «Ладно, можешь называть их как хочешь» – таким было ее последнее слово.)

Расставаясь, я всегда говорил матери:

– Ты уверена, что в доме не осталось ни одной из моих старых вещей?

Ответ всегда звучал одинаково:

– Забудь о них! – Последнюю парфянскую стрелу она посылала мне вдогонку на улице, стоя у калитки и прощаясь со мной: – Лучше бы ты все-таки бросил свое писательство и нашел работу! Моложе ведь, сынок, никто не становится. И прежде чем прославиться, ты можешь стать стариком.