Генри Миллер - Плексус

Рано утром мы продолжили путь. Нашему другу нужно было бы ехать прямо в Тампу, но нет, он настоял, чтобы сперва забросить нас в Джексонвилл. Мало того, прощаясь, протянул нам десятку и заставил взять ее – «на счастье».

– Советую, прежде чем двигаться дальше, разузнайте, какая обстановка во Флориде, – предупредил он. – У меня такое ощущение, что бум там уже кончился.

Пожелав ему удачи, мы смотрели вслед машине, гадая, сколько времени понадобится законникам, чтобы поймать его. Он был простым честным парнем, с добрым сердцем, механик по профессии. Один из тех, о ком говорят «мухи не обидит».

Нам по-настоящему повезло, что мы его встретили. Без той десятки у нас оставалось лишь около четырех долларов на двоих. Бо́льшую часть денег держал у себя Нед, а он забыл поделиться с нами. Итак, мы отправились на почту, как было условлено. Нед, конечно же, был там. Ждал нас уже больше двух часов. Человек, подобравший его в Шарлотте, довез куда надо, как обещал, и, что еще более странно, тоже кормил за свой счет и устроил на ночь в своей комнате.

В общем, добрались мы более-менее нормально. Теперь предстояло осваиваться на новом месте.

Не много времени нам понадобилось, чтобы понять, что к чему. В Джексонвилле было полно идиотов вроде нас, которые уже возвращались с «благословенного» Юга. Соображай мы хоть что-нибудь, мы тут же повернули бы назад домой, но гордость не позволяла этого сделать. «Должна же здесь быть хоть какая-нибудь работа », – повторяли мы друг другу. Но не только никакой работы не было – негде было даже переночевать. Весь день мы ошивались в ИМКА – Христианском союзе молодых людей, напоминавшем приют Армии спасения. Никто из таких же, как мы, бедолаг не делал никаких попыток найти работу. Все ждали или телеграммы, или письма из дому. Ждали билета на поезд, денежного перевода или хотя бы доллара в письме. Так продолжалось день за днем. Мы спали в парке (пока фараоны не загребли) или на тюремном полу среди сотни или больше немытых, вонючих тел, укрывшихся газетами; кто-то блевал, кто-то гадил в штаны. Время от времени мы шли в соседнюю деревню в надежде, что подвернется хоть какая случайная работа, лишь бы на еду хватило. После одного из таких походов, не евши уже тридцать шесть часов и отмахав восемь миль впустую, мы вернулись обратно, урча пустыми желудками, скрипя костями, усталые как собаки, ослабевшие и павшие духом, шагая гуськом, как индейцы, понурив головы и свесив языки, и вечером попытались прорваться в приют Армии спасения. Безуспешно. Нужно было иметь четвертак, чтобы тебя пустили переночевать на полу. У них в туалете у меня кишки полезли наружу. Боль была такая, что я рухнул со стульчака. Неду и О’Маре пришлось выносить меня на руках. Мы потащились на станционные пути, где, ожидая отправки на Север, стояли товарняки, забитые гниющими фруктами. Но наткнулись на шерифа, который погнал нас прочь, грозя револьвером. Он даже не позволил подобрать с земли несколько гнилых апельсинов. «Убирайтесь туда, откуда пришли!» Только одно это мы всегда и слышали.

На другой день нам несказанно повезло: Нед встретил фантастического старикана по имени Флетчер, которого знал по Нью-Йорку, где тот работал в рекламе. Старикан этот, рекламный художник, имел студию и, хотя сам сидел без гроша, обещал накормить нас вечером. Кажется, он отмечал серебряную свадьбу. Ради такого случая ему разрешили взять домой жену из психбольницы.

– Вряд ли будет особенно весело, – сказал он Неду, – но мы постараемся сделать все, что можем. Она прелестное существо, совершенно безобидное. В таком состоянии она последние пятнадцать лет.

Этот день, что я провел в ожидании жратвы, был одним из самых долгих в моей жизни. До вечера я просидел в ИМКА, стараясь беречь последние силы. Большинство моих товарищей по несчастью убивали время, играя в карты или шашки – в кости играть запрещалось. Я читал газеты, номера «Крисчен сайенс» и прочую макулатуру, что валялась на столах. Наткнись я на сообщение, что в Нью-Йорке разразилась революция, это меня нисколько не тронуло бы. Я думал об одном: скорей бы пришел вечер.

Едва увидев Флетчера, я почувствовал к нему необыкновенную симпатию. Это был человек лет под семьдесят, с выцветшими глазами и огромными усищами. Вылитый Буффало Билл. По стенам висели его работы, сделанные в те далекие времена, когда он недурно зарабатывал, рисуя пони и ковбоев для журнальных обложек. Крохотная пенсия помогала ему кое-как держаться. Он жил надеждой получить однажды крупный заказ. Пока же брался за любую мелочь: писал за гроши небольшие вывески и объявления для лавочников и прочее в том же роде. Он был счастлив, что живет на Юге, где хотя бы тепло.