Генри Миллер - Плексус

– Генри всегда влюбляется не на шутку. Серьезный человек, хотя, глядя на него, никогда не подумаешь… Но вернемся к Джорджу. Как я уже говорил, Ген, он совершенно переменился. Стал какой-то неприкаянный. Работу свою ненавидит, жену не выносит, а дети наводят на него смертную тоску. Только и знает, что гоняться за юбками. И представляешь, все норовит подцепить кого помоложе. В последний раз, когда я видел его, он путался с пятнадцатилетней девчонкой из его же школы – втрескался по уши. (Я до сих пор не могу представить его директором школы, а ты?) Кажется, это началось прямо у него в кабинете. Потом он встречался с ней на танцах. Наконец до того осмелел, что повел ее в отель, где они представились мужем и женой… Их видели на пустыре у танцзала, где они трахались, – это последнее, что я о них слышал. Когда-нибудь, Ген, этот парень попадет в газеты. И сообщение будет не из приятных.

Тут в памяти моей всплыла картина, столь четкая и живая, что мне стоило усилий не показать виду. Словно раскрылся японский веер. Мне вспомнились те времена, когда мы с Макгрегором были, так сказать, все равно что близнецы. Я тогда работал в ателье отца, то есть мне было где-то года двадцать два, двадцать три. Джордж Маршалл свалился с тяжелым воспалением легких и несколько месяцев не вставал с постели. Когда он почти оправился, родители отправили его в деревню – куда-то в Нью-Джерси. Все началось с того, что однажды я получил от него письмо, в котором он писал, что быстро набирается сил, и приглашал приехать. Я только обрадовался возможности дать себе короткую передышку и телеграфировал, что буду у него на следующий день.

Был конец осени – тусклая, унылая пора. Джордж встретил меня на станции со своим юным двоюродным братом Герби. (Ферма принадлежала тетке и дяде Джорджа, то есть сестре его матери и ее мужу.) Первые его слова – как и следовало ожидать! – были о матери, которая спасла ему жизнь. Он несказанно обрадовался встрече со мной; ну а выглядел просто замечательно – загорелый, окрепший.

– Знаешь, Ген, – сказал он, – здесь здорово, настоящая ферма, без дураков.

По мне, это была самая обыкновенная ферма, ничем не лучше других – захудалая, старая и грязная. К тетке, полной, добросердечной и по-матерински заботливой женщине, Джордж относился с нескрываемым почтением, почти как к матери. Герби, ее сын, был малость придурковат. И жуткий балабол. Но что меня озадачило, так это обожание, с которым он смотрел на Джорджа. Джордж явно был его кумиром. То, как мы с Джорджем разговаривали, было Герби в диковинку. Он ходил за нами хвостом, и отделаться от него было непросто.

Первым делом – я прекрасно это помню – мы выпили по большому стакану молока. Неразбавленного жирного молока, какого я не пробовал с детства. «Пью его пять-шесть раз на дню», – говорит Джордж. Отрезает мне ломоть домашнего хлеба, мажет домашним маслом, а сверху – домашним джемом.

– Захватил с собой что-нибудь старое, в чем ходить здесь, Ген?

Я признался, что не подумал об этом.

– Пустяки, я дам тебе что-нибудь из своих вещей. Тут надо ходить в чем поплоше. Сам поймешь почему. – Он ехидно взглянул на Герби. – Так, Герби?

Я приехал после полудня. Теперь уже начинало темнеть.

– Переоденься, Ген, и пойдем разомнемся. Обед будет не раньше семи. Нагуляем, понимаешь, аппетит.

– Ага, – поддакнул Герби. – Сегодня будет цыпленок.

И тут же спросил меня, хорошо ли я бегаю.

Джордж едва заметно подмигнул мне:

– Он помешан на всяких играх.

Когда я спустился с крыльца, мне вручили большую палку.

– Лучше будет надеть перчатки, – сказал Герби.

И швырнул мне большой шерстяной шарф.

– Готовы? – спросил Джордж. – Тогда двигаем. И он едва не бегом припустился вперед.

– Что за спешка? – спросил я. – Куда мы идем?

– На станцию, – ответил Герби.

– А зачем?

– Увидишь. Правда, Джордж?

Станция встретила нас тоской запустения. На путях стоял товарняк, не иначе как ожидая, когда его загрузят молочными бидонами.

– Слушай, – сказал Джордж, убавляя шаг, чтобы я мог догнать его, – суть в том, чтобы проявить инициативу. Ты понимаешь, о чем я! – Он говорил торопливо и себе под нос, словно то, что мы собирались делать, было каким-то секретом. – До сих пор мы были только вдвоем, Герби и я, развлекались как могли. Не беспокойся, Ген. У тебя все получится. Просто подыгрывай мне.

Я уже совсем перестал что-либо понимать. Чем ближе мы подходили к станции, тем возбужденнее становился Герби, бормотавший что-то себе под нос, словно старый индюк.