Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Зафиксированное в дневнике писателя признание в том, что в «Алрое» он «изобразил <���…> свое идеальное честолюбие», трактуется Ричардом Левином как приверженность Дизраэли к традициям «древнееврейского прошлого» (Levine 1968: 52). Шварц конкретнее намечает границы «субъективного импульса» в романе:

Несомненно, повествование о том, как еврей стал самым могущественным человеком в чуждой ему стране, привлекало Дизраэли, который в свои двадцать девять лет еще не сделал себе имя ни в политике, ни в литературе <���…>. Алрой представляет собственные мечты Дизраэли о личном героизме и политической власти на почве чужестранной британской культуры. В образе Алроя воплощены не только представления автора о себе самом, но также идея о том, что страна нуждается в сильных лидерах, которые обладают даром провидения и верны традиционным обычаям и устоям.

Концепция автобиографизма в «Алрое», выдвигаемая Шварцем, выглядит правдоподобной, но требует уточнений. Шварц приводит в ее подтверждение цитату, относящуюся к полемике Дизраэли и Пиля, однако последняя состоялась позднее, в 1846 году, а еще позже вышла книга Дизраэли «Джордж Бентинк. Политическая биография» («Lord George Bentinck»; 1851), на которую ссылается Шварц. Действительно ли Дизраэли воспринимал британскую культуру как полностью чужестранную? Тот факт, что в «Алрое» он использовал аллюзии на ряд эпизодов драматургической поэтики Шекспира, а в «Вивиане Грее» и «Контарини Флеминге» обращался к Байрону, не свидетельствует в пользу такого тезиса.

В марте 1833 года вместе с «Алроем» издатели Сондерс и Отли выпустили небольшую повесть Дизраэли «Возвышение Искандера» («The Rise of Iscander»). По своему колориту она ближе к исторической беллетристике, чем «Алрой», в том смысле, что в ней фигурируют имена таких подлинных исторических личностей, как турецкий султан Мурад II (1404–1551; правление: 1421–1443, 1446–1451 годы), его наследник Мехмед (Мухаммед) II (1432–1481; правление: 1444–1446, 1451–1481 годы), Владислав III (1424–1444; король Польши: 1434–1444 годы; король Венгрии: 1440–1444 годы) и их современник венгерский полководец Янош Хуньяди (1387–1456). Действие повести приурочено к сражению Владислава III и Хуньяди против турок. Мурад II посылает Искандера, знатного греческого юношу, воспитанного в мусульманской вере и заслужившего своей отчаянной удалью и врожденными талантами особое расположение султана, на помощь своему военачальнику Карам-бею, поставленному во главе турецкого войска, которое противостоит дружинам Владислава III и Хуньяди в Албании у подножия Балканских гор. «Если бы Искандер оказался во власти грубого тщеславия, самые невероятные его желания могли бы быть полностью утолены <���…>» (Disraeli 1832: 382), ибо султан, возведя юношу в высокое положение и наделив богатством, предназначал ему руку одной из своих дочерей. Но Искандер помнит, что по приказу Мурада II была убита вся его семья, а Эпирское государство, его родина, лишилось независимости и находится под турецким владычеством. Втайне он хранит христианскую веру и уже давно помышляет об освобождении своего отечества от турецкого ига. Экспедиция к Карам-бею дает Искандеру возможность осуществить задуманное им рискованное предприятие: он обманывает Карам-бея, открывает свой план Хуньяди и поднимает в Эпире восстание. «Имя Искандера действовало как заклинание. Никто не задавал вопросов. Какое-то волшебное чувство взаимопонимания немедленно убедило людей в том, что этот великий человек волею Небес снова обрел веру и землю своих предков» (Disraeli 1832: 397).

Однако это лишь внешняя канва повествования. На ее фоне, совсем как у Скотта (хотя и без его искусства композиционно расставлять исторических и вымышленных персонажей), развивается любовная коллизия повести, основанная на контрасте между Искандером и Никием. У них одинаково знатное происхождение, и они друзья. Оба мечтают об освобождении Греции от власти турецкого султана, оба влюблены в дочь Хуньяди. Но если Искандеру пристало «возвышающее понимание того, что он выполняет благородный долг» (Ibid.: 401), а потому в своих замыслах он «тверд, как сама судьба» (Ibid.: 404), то Никий импульсивен, «по природе своей не расположен к действию», «слабоволен» (Ibid.: 383). Когда Айдуна, дочь Хуньяди, попадает в плен к туркам и Мехмед, очарованный ее красотой, держит девушку в серале, Искандер, рискуя жизнью, проявляет отвагу и ум, осуществляя изобретенный им план спасения; Никий же предается «безрассудному потворству страстям» (Ibid.: 455), и по его вине героический подвиг Искандера едва не оканчивается неудачей.