Бенджамин Дизраэли - Сибилла

— Надеюсь, дети отойдут в сторонку, — встревожилась Лиза Грей, — ему ведь ничего не стоит и по ним стрельбу открыть.

Тем временем, пока мастер Джозеф, довольный своим положением, не произносил ни слова, в окне показалась благодушная физиономия, и ласковый голос поинтересовался:

— Чего же здесь нужно моим добрым друзьям?

— Мы пришли разобраться с казенной книжкой Сэма Барлоу, — сообщил предводитель «чертовых котов».

— Наша лавка сегодня закрыта, мои дорогие друзья; счета могут и подождать; притеснение бедняков совершенно не по моей части.

— Мастер Диггс, — крикнул один из «чертовых котов», — а ну-ка скажи, почем нынче свиная грудинка?

— Пожалуй, — ответил Диггс, желая ему угодить, — фунт хорошей грудинки стоит, допустим, восемь пенсов.

— Неправда твоя, мастер Диггс, — крикнул «чертов кот». — Четыре пенса и долгий кредит. Дай-ка нам полдюжины добрых шматков по четыре пенса, мастер Диггс, да пошевеливайся!

Очевидно, в эту минуту в доме завязался спор касательно линии поведения, которой следовало придерживаться. Мастер Джозеф выступил против политики уступок, — или, иначе говоря, примирения, — сообразно которой его отец собирался действовать, и ратовал за то, чтобы немедленно применить силу; но возраст и опыт одержали верх, а потому через несколько минут из окна были выброшены несколько кусков свинины, и «чертовы коты» радостными криками приветствовали добычу.

Женщины вернулись.

— Да этот кусок на десять пенсов потянет, — оценила миловидная дама, и глаза у нее загорелись.

— Я столько же заплатила за чистый жир, — сообщила миссис Маллинс.

— Итак, мастер Диггс, — продолжал Туммас, — сколько стоит фунт лучшего чая? Мы — добропорядочные покупатели и хотим угостить своих жен и подружек. Думаю, нам стоит прикупить пол-ящика.

На этот раз их вежливая просьба была исполнена с гораздо большей задержкой; но «чертовы коты» зашумели, и чай наконец был выдан и распределен между женщинами. Эту почетную обязанность взяла на себя жена Туммаса, а вскоре ей пришел на помощь импровизированный комитет, самым активным и деятельным членом которого была миловидная дама. Нельзя и представить себе нечто более обходительное, доброжелательное и непринужденное, чем дух и настрой, с которыми она раздавала продукты. Грудинка была порублена на куски помельче и поделена между всеми. И стало шумно и весело, словно на ярмарке.

— Ни дать ни взять великий продуктовый день! — сказала миловидная дама; самодовольно улыбаясь, она прохаживалась в толпе и с покровительственным видом раздавала еду.

Вслед за распоряжениями выдать грудинку и чай народ потребовал сыра. Женский комитет получал всю добычу и бойко ее распределял. Наконец прошел слух, будто мастер Джозеф записывает имена всех присутствующих в казенную книгу, чтобы при случае спросить с них долг. Толпа к этому времени сильно разрослась. Женщины запаниковали, мужчины пришли в ярость: один из них вышел вперед и объявил, что лавку сровняют с землей, если все казенные книги не будут преданы огню. Ответа не последовало. Несколько «чертовых котов» шагнули вперед. Женщины ликовали. Железный лом ударил в дверь — и мастер Джозеф выстрелил, ранив одну из женщин и убив ребенка.

И тут раздался один из тех всеобщих пронзительных воплей, полных звериной ярости, которые обычно говорят о том, что люди сбросили с себя все оковы цивилизации и внезапно обнаружили в своем необузданном гневе новые источники силы, необходимой для возмездия. Откуда возникла сама идея, как люди пришли к ней, кто первым высказал эту мысль, кто первым взялся претворить ее в жизнь, было невозможно разобраться; только вот словно в одно мгновение десятки связок соломы были разложены перед домом и подожжены. Рухнули под натиском толпы ворота дровяного склада, и множество брусков и досок в скором времени полетело в пламя. Всё, что могло поддерживать огонь, пустили в ход, никто не остался без дела. Люди бегали к воде, где стояли на приколе груженые баржи, подхватывали огромные колоды угля и швыряли их в гигантский костер. Мужчины, женщины, дети — все как один действовали самозабвенно и с нечеловеческим усердием. Вот занялась крыша дома. Огонь быстро охватил всю постройку, и видно было, как пламя, подобно языкам диких зверей, лижет голые, постепенно исчезающие стены; одно-единственное существо мелькало среди опустошительного пожара: отчаянно вереща, оно судорожно прижимало к себе толстую расчетную книгу. Это был мастер Джозеф. Его отец бежал через черный ход, приказав сыну незамедлительно следовать за ним, но мастеру Джозефу хотелось спасти книгу ничуть не меньше, чем их собственные жизни, и эта задержка погубила его.