Стефан Жеромский - Пепел

Костел, обнесенный четырехугольной оградой, и каменные дома на площади около него служили прекрасным прикрытием для польской пехоты. На плотине медленно вырастали горы трупов польских крестьян из-за Пилицы, русин, чехов, словаков, венгерцев, цыган, валахов…

Польские командиры стали к орудиям. Князь Понятовский переходил от одной пушки к другой и целился тщательно, хладнокровно и умело. Он то и дело посылал адъютантов по направлению к Михаловицам и Яворову, так как на обоих этих пунктах была сильная канонада. Донесения все время поступали благоприятные, неприятель нигде не перешел болота.

Уже спускался ранний весенний вечер, когда пехота Вукасовича через горы трупов вторглась по плотине на рашинский берег. Но под могучим напором батальонов Сокольницкого, отдыхавших за костелом, она снова откатилась за плотину и с возвышенности. С удвоенной силой заработали орудия, дым окутал светлую озерную гладь, плотину, деревья и убогий придорожный хуторок.

Ночь надвигалась, а задыхающиеся, раскаленные жерла все еще изрыгали смерть. Только когда воцарилась непроницаемая тьма, они медленно, медленно прекратили свой рев.

В Фалентах над пожарищем догорало зарево. С плотины, с болот, с берега ночной ветер доносил стоны. Седой туман, медленно поднимаясь над сухими камышами, покрыл эти голоса смерти, как мягким саваном.

На плотине пало две тысячи австрийцев, и тысяча с лишком поляков погибла в фалентском ольшанике.

Была уже глубокая ночь, когда Рафал, весь мокрый, в изорванном мундире, без шапки, выбрался из рядов сражающихся. Он брел наугад по вспаханным полям, направляясь к Опаче. Ему казалось, что он найдет еще там свою вчерашнюю постель. В Рашине ступить было некуда, не то что голову приклонить. Уходя, Рафал видел, как в костел и дома сносили раненых. На полях вдоль дороги рядами складывали трупы.

Ольбромский был весь в жару.

Его мучила вчерашняя рана. Только сейчас дали себя знать новые легкие штыковые ранения. Глаза у него горели, голова пылала, и все же он весь трясся в ознобе. В душе он влек смертельное страдание, с закрытыми глазами он видел все поле боя, в руках нес груды тел, извивавшихся на плотине.

После ночи, проведенной в одном из пустых сараев еврейского предместья Варшавы, неподалеку от городской виселицы. Рафал проснулся под утро. Сарай стоял поодаль от дороги, однако офицер услышал лязг и стук проходящих пушек, обозов, пехоты. Он выбрался из своего логова и, расспросив пехотинцев, узнал, что это по всей линии отступают поляки. Юноша был вне себя от удивления. Когда в начале этой ночи он уходил из Рашина, вся армия гордилась одержанной победой! А сейчас она со всеми своими силами оставляет поле брани! Как страшно грохотали пушки на этой ночной дороге отступления! Как тяжело, устало и угрюмо шагали, отступая, солдаты!

– Саксонцы ушли! – поясняли они Рафалу из рядов.

– Немец немцу брат!

– Подлые саксонские собаки! В самый разгар боя ушли в тыл…

– Тысяча двести человек, сто пятьдесят гусар, двенадцать пушек, все свои три батальона собрали и ушли…

Рафал смешался с толпой солдат и потащился с ними. По дороге он все расспрашивал о бригаде Сокольницкого. Только утром он узнал, что генерал назначен командующим левым флангом и за Черняковской и Мокотовской заставами прикрывает низины Повислья со стороны Вилянова. Выйдя за вал укреплений, Ольбромский побрел туда с кучкой пехотинцев, отбившихся от своих частей.

На рассвете послышался отдаленный огонь застрельщиков. В утреннем тумане промчался какой-то небольшой конный отряд и спустился в виляновскую низину. На взгорье, в окрестностях Мокотова, Рафала задержала охрана гражданской гвардии и с большими церемониями повела к офицеру, командовавшему караулом. Сколько ни расспрашивал Рафал о генерале Сокольницком, старый служака не захотел сказать юноше ничего определенного и приказал ему ждать в лагере гвардии, на окраине Лазенковского парка. Там за вчерашний вечер вырос целый городок. Из столов, дверей, ставен, лавок и табуретов защитники города устроили нечто вроде хижин, конурок, палаток, а вернее всего тех шалашей, которые евреи устраивают во дворах в праздник кущей. В этих убежищах спали не только сами защитники, но и их семьи, приносившие им пищу и питье. Когда Рафал пришел туда, гвардия уже поднялась, разбуженная весьма неделикатно полковником Лубенским и его адъютантом Рокицким.

Командиры выстроили в боевом порядке сонных горожан, так как со стороны Пясечного все явственней и явственней доносилась ружейная пальба. Рафал зашел в один из первых попавшихся шалашей, уселся там на земле под прикрытием двери, сорванной где-то вместе с петлями, и погрузился в дремоту. После вчерашнего дня у него все еще шумело в голове. Сильный толчок в плечо заставил его пробудиться от короткого сна. Незнакомый офицер будил его и звал к генералу.