Стефан Жеромский - Пепел

– Ну что ж, пойдем, что ли? – сказал, наконец, один из них.

– Пойдем, – сказал другой.

Кшиштоф оправил на себе мундир и тоже собрался уходить.

– Послушай-ка, пан кавалерист, нам с тобой не по пути. Ты ступай себе один…

– Один, один…

– С нами не смей. Мы, брат, пехота, а ты что тут делаешь?

– Ладно, ладно…

– С карабином пехотинца ходишь грабить по домам? Тоже мне кавалерист!

– Иду по приказу, как и вы.

– Ты чего увязался с нами?

– Кто от части отбился, один тут шатается, – тому пулю в лоб!

– И верно: пулю в лоб! ;– заорал другой.

– Так стреляй, подлец! – крикнул Цедро.

– Ладно, только смотри в другой раз не командуй…

– Пойдем, товарищи.

– Ас тобой нам не по пути!

– Тоже мне цаца!

– Кавалерист!

– Французский пудель!

– Франт!

– Графчик!

– Нежный ухажер!

– Погоди, вот расскажем на ушко уланам, как тебя тут столетние старухи на полу пыряли ножом под ребра, а ты не мог совладать с ними…

– Они бы с тобой расправились, если бы не я…

– Кто его знает, что они с ним тут делали?

– Да я бы гроша медного не дал…

– Ха-ха… ей-богу!

– Как же он теперь своей возлюбленной на глаза покажется?

– Тоже мне птица…

– А нос-то как дерет, видали!

Они направились в ту сторону, откуда пришли. Цедро, разумеется, не думал следовать за ними. Он сел на подоконник и тупо смотрел на коченевшие трупы старух, на лужи крови и изломанную мебель.

Ему казалось, что он раздумывает, как быть. А на деле он дремал, находился в состоянии полусна, полуяви. Он видел и слышал все, как в тумане… Встряхнулся он от грохота. Где-то далеко трещали двери, опрокидывались столы и шкафы, которыми они были забаррикадированы. Разведчики торопливо возвращались назад, крича Кшиштофу:

– Валом валят на нас!

– Выломали двери внизу!

– Целая толпа!

– Идут…

Все выбежали на балкон, окружавший двор. Обойдя половину балкона, солдаты по другую сторону двора наткнулись на лестницу пошире той, по которой они ворвались в дом. Осторожно, крадучись и озираясь, стали они спускаться вниз. Дойдя до второго этажа, солдаты перегнулись через перила лестницы и увидели узкие сводчатые сени. В конце сеней была видна кованая дверь, запертая на засов и забаррикадированная мешками с шерстью и песком, камнями, железом и всякой рухлядью. За дверью кипел на улице бой. С минуту времени солдаты в молчании прислушивались к неистовым его отголоскам. Они поняли, что дверь выходит прямо на улицу Сан Энграсия. Все они кинулись отбрасывать в сторону камни, оттаскивать мешки, отодвигать мебель. Солдаты хотели уже отодвинуть железный засов и распахнуть тяжелые двери, когда Кжос шепотом сказал:

– Ну, хлопцы, теперь нам либо костьми тут лечь, либо прославиться! За этой дверью, скажу я вам, главные силы испанцев. Я так думаю, что выйдем мы в самую середку, между двумя баррикадами… Да ведь идти-то нам больше некуда. Позади испанцы, они того и гляди нагрянут сюда. А увидят, каких мы им тут бед натворили, что с ихними бабами сделали да как изобидели родственничков…

– Отодвигай засов!

– Погодите, минутку погодите! – закричал Цедро, спускаясь за солдатами вниз.

Он отстал от разведчиков, шел последним, и по дороге увидел по правую руку небольшую дверь, которая вела на первый этаж. Цедро отворил ее и поспешил позвать товарищей.

– Что там? – крикнули они.

– Чего ему надо?

– Прохвост, Сципион Африканский Младший… [515]

– Оттуда вы сможете жарить по ним! – кричал Кшиштоф.

– Много ты понимаешь, откуда можно жарить…

– Белобрысый!

Однако разведчики побежали к Цедро. Они попали в небольшую комнату, где обнаружили десятка полтора убитых испанских солдат. Трупы лежали на полу, на столе, кровати, диване. Видно, сюда приносили тяжелораненых в уличных боях, а потом в пылу, сражения о них забыли. Одни из них лежали ничком, другие навзничь. В агонии они, вероятно, ползали, как издыхающие раки, и в конце концов один за другим угасли в душной комнате. Теперь они спали вечным сном в лужах застывшей крови, бледные, с жутким вдохновенным выражением в сдвинутых бровях, в раскрытых ртах, из которых, казалось, все еще рвался крик мести… У одного вытекло столько крови из разбитого носа, что на губах и подбородке образовалась корка, которая казалась маской, опущенной с задумчивого чела, с глаз, подернутых слезами. У другого голова была размозжена осколком гранаты, а рот искажен гримасой такого страдания, что при виде его из груди невольно вырывался вздох.