Стефан Жеромский - Пепел

Кругом только мертвенно-серые скалы, выветрившиеся от времени и непогоды, размытые водой, скважистые, как сухая губка. В бесплодном массиве их, в отвратительных трещинах блестели при свете зари белые прожилки мрамора, горного кристалла или солончака, рельефные, как сетка стеблей и плетей давно высохших и отмерших морских растений. В расселинах, трещинах, скважинах и недоступных пещерах последние отблески еще яркой зари догорали в затхлой, мутной и гнилой воде, питающей желтые мхи и серые водоросли. Далеко от берега и скал высились в море одинокие утесы, зубчатые рифы и надводные камни. В сумерках казалось, что это шершавые панцири исполинских черепах, что это спящие крокодилы, что это трупы убитых и поваленных слонов, гиппопотамов или носорогов с вытянутыми лапами и свившимися в клубок хоботами, шеями и головами. Ближе к суше двигались с берегов на море как бы поверженные в прах башни замков, угрюмые руины храмов, разрушенных во время нашествия варваров. Словно замахнувшись на море, стояли утесы с острыми шпилями и ребристые скалы, то ли секиры, то ли уродливые молоты и пилы кочевавших на заре истории племен, то ли острия дротиков, долота, вилы, багры…

Белый, светозарный, резко очерченный рог молодого месяца выплыл из-за гор и над пучиной океана сеял свой свет, распыленный, рассеянный, бледный, на могущественный простор водной глади. Медленно угас последний отблеск дня…

Спускалась темная ночь. Зашумела незримая, грозящая смертью пучина. На беспредельную гладь скользнул серебристый луч, прорезав как бы дорогу, как бы прямой путь в таинственную и неизведанную тьму океана. Этот путь проследила вдохновенная мысль человека, сама обманчивая, как таинственная пыль лунного света. Она проследила его до открытого моря, до уединенного слияния вод. Замерла в испуге между бездной небес и пропастью океана, кольцом охватившего мир. Морские глубины под океанской гладью – в шесть верст от поверхности до дна. Над ними темная ночь.

Но стоит только блеснуть слабому и все-таки жадному лучу месяца, как зашевелятся воды! На безмолвной поверхности, неподвижно простершейся над бездной, встанет огромный вал. Живая волна поднимется из пучины. Вот она плещет о воду жабрами, бьет хвостом. Острая морда ее смеется в красивом сиянье вечной Селены, сгибается толстая шея, спина покрывается космами пены. Вырвавшись из глубин, она вытянулась вверх так. что тяжесть ее скользкого тела стала равна силе притяжения слабых лучей. Всколыхнулось все ее огромное тело, чудовищные лапы, огромные брюшные плавники прыгнут сейчас, и всем своим страшным корпусом она ринется вперед и поскачет за белым рогом месяца.

Снова, сто крат глубже, разверзается темная хлябь, словно ключ забил клубясь со дна моря. Разрывается ровная пелена и встает из нее новый вал. Он протягивает покорные руки к солнцу, ушедшему в западные моря, путь которого к земле теперь, в новолуние, снова сошелся с путем луны. Эти две волны одна за другой вырываются из разверстой пучины, они расплескивают свое текучее ложе и влекут за собою неисчислимое множество новых валов. Словно летучие холмы и бегущие горы, вздуваются над бездной валы и, настигая друг друга, несутся вокруг земли, с востока на запад, за легким сияньем луны.

Из колыбели океана выбегают они в шумные разливы морей на север и юг, на восток и на запад. Быстрее скачущих галопом взмыленных коней мчатся они над бездной морскою против движения земли, которая вращается с запада на восток; вздымая грудь, задерживают они и замедляют извечный ее бег. Высокие гребни и гривы их растекаются по морскому простору, пеной покрывается океан, и весь от нее седеет. Это пора новолуния, когда луна встает между землею и солнцем, пора зеленеющей влаги морской.

Два раза в день поднимается прилив и носит вспененные воды, и плещет, и бьется о берега. Наступит такая же пора полнолуния, когда солнце и луна появятся на противоположных концах, и в обе стороны, каждый к себе, станут притягивать морскую пучину. Втрое больше встанет вал солнца против вала луны. Две недели трудов морей кончатся, когда разойдутся пути небесных светил и засветит молодой или ущербный месяц. Тогда разойдутся великие пути валов, растекутся они в разные стороны и смолкнет стихия. Волну, поднятую из океана луной, сомнет и усмирит власть солнца, которая сто крат сильнее власти луны.

Когда весною или осенью наступит пора равноденствия, в два раза выше поднимутся, сшибаясь, валы. Взревут волны под ударами плетей того самого вихря, который вывел их из безмолвия и небытия. На глухом прибое они покроют белой пеной утесы. Со свистом ринется вал в теснины между прибрежными скалами, распорет себе грудь о клыки одиноких утесов, ночи напролет будет шлифовать камни, которыми ощетинилось дно заливов. Пеной и стоном наполнит он пещеры скал. Закружатся водовороты морские, грозящие смертью, теченья котлом заклокочут между отвесными скалами затопленных горных цепей. Они покроют скалы, пробьют себе бреши и хлынут предательским набегом извечных, несущих бедствие сил. Самый широкий путь проложит себе могучее море, разнося с собою тьму, страх и стон к гаваням и устьям рек.