Стефан Жеромский - Пепел

Вдруг этот кошмар, страшнее которого нет ничего на свете, был прерван неистовым криком, стонами, лязгом оружия. Князь, пробужденный от крепкого сна, очнулся, но не мог понять, где он и что с ним. В малярийном забытьи он сидел на постели и смотрел в пространство. В фасах и фланках шанца, особенно в углах бастиона, он увидел толпу артиллеристов, борющихся, точно во время гимнастических упражнений. Солдаты огромного роста перелезали через бруствер и, поражаемые насмерть штыками, шомполами, банниками, рвались к орудиям. Гинтулт не мог понять, что это за люди. Он видел npji свете огня их низкие, черные шляпы с белой выпушкой, белые с темными нашивками мундиры, широкие красные пояса, темные рейтузы и черные гамаши.

– Гулаи! Бей их, бей! – кричал тут же возле него какой-то унтер-офицер, мчась вперед со штыком.

«Полк Франца Гюилей», – подумал князь, теперь только сообразив в чем дело.

Тем временем все орудия были уже захвачены неприятелем. Австрийская пехота, которую вел на приступ полковник Ридт фон Латерман, рвалась со всех сторон в окопы. Огромного роста австрийский канонир, в темно-песочном мундире, обухом молота забивал гвоздь в запал гаубицы.

Но одновременно в узкий проход окопа железной, хоть и неслышной поступью не вбежали, а буквально ворвались как пантеры, польские солдаты. Князь вскочил, – нашел свою шпагу и побежал вместе с ротой польских гренадер. Широкие штыки кололи австрийцев. Сомкнутым строем гренадеры опрокинули ближние ряды неприятеля. Но в окоп продолжали врываться новые ряды. Солдаты уже не кололи штыками, а пустили в ход приклады. Разъяренная горсточка хватала врагов за горло. Сброшенные во тьму через вал окопа, австрийцы тонули во рвах. Солдаты дрались врукопашную, разрывая оружием мундиры. Росла груда трупов и раненых. Наконец шанец был опустошен. Враги погибли или были отброшены. Рота гренадер быстрым шагом вышла через горжу и утонула во тьме.

Гинтулт шел вместе с нею. Ружье на изготовку, железная поступь, глаза пронизывают тьму! Во всех передних окопах кипела борьба не на жизнь, а на смерть. Во рвах между палисадами, в обращенных к крепости углах бастионов слышны были удары и стоны. Рота, идя вперед, через рвы, через груды раненых и трупов, увидела впереди белые мундиры. Волчьими прыжками помчались за ними гренадеры. Вскоре они очутились на болоте. Оттуда доносился уже лязг и рев. Гренадеры догнали неприятеля. Крики пронзенных штыками, команда офицеров, зовущих на бой, проклятия, стоны раненых. Быстрым шагом, со шпагой наголо, шел князь, подхваченный общим порывом. В одном месте кучка белых мундиров, окруженных цизальпинцами и поляками, дралась, стоя по пояс в болоте.

В высоких, сухих, шуршащих камышах солдаты стояли сомкнутым кругом. Кого мог достать штык, сбрасывали в трясину, хороня заживо. Приклад добивал, а каблук втаптывал в болото. Чтобы не провалиться самим в трясину, гренадеры становились на живые еще тела и с них избивали убегающую толпу.

И вдруг огненные снаряды осветили все Пайоло. Это Родель нащупал своим огнем австрийцев, которые подкрадывались под командой капитана артиллерии Шмита, И другой их отряд, который под командой капитана Мартина вплавь переправлялся через реку. На них обрушилась канонада с батарей дель Тэ. При вспышках порохового огня князь видел кругом окровавленные штыки и дула, оскаленные зубы, залитые кровью, хлещущей из ран, груди и лица, вытаращенные, страшные глаза. Кровавые когти вцепились в чьи-то волосы… Новая вспышка огня! Собственная шпага сверкает, как молния! Алеет и струится горячее пламя крови. Новый удар… По самую рукоять! Руки, пальцы тянутся из трясины, хватают за ноги. Сдавленный хрип, невнятный вопль в болоте. Треск камышей. Кто-то убегает. Удар приклада о череп и тихий плач. В самом канале Пайоло бойцы дрались врукопашную, душили друг друга за горло и сталкивали навеки в смертельную бездну. Все реже, но все явственней раздирал тьму нечеловеческий рев и крики мести.

Только к утру приступ был отражен по всему фронту. Гренадеры гнали толпу пленных, взятых в камышах. Князь, испачканный в грязи, шел вместе с другими, с трудом поднимая тяжелую, точно налитую свинцом голову. Его с ног до головы пронизывал холод. Ноги подкашивались. Едва различая дорогу и окружающие предметы, дотащился он к утру до своей комнаты в городе и в беспамятстве повалился на постель.

Князь спал как убитый, весь в поту, в лихорадке, без чувств. Просыпаясь время от времени, он находил у изголовья простой глиняный кувшин с вином, разведенным водой. К нему наклонялось противное лицо ростовщика, у которого он занимал деньги. Это был еврей с пепельно-смуглым лицом мантуанца. В полусне князь видел, что ростовщик обыскивает карманы его шинели, шарит в ящиках туалета, где не было ничего ценного. Его забавляло это зрелище. Лишь бы тишина… Два-три раза он съел по ломтю хлеба, запил водой – и снова спать!