Наоми Френкель - Дом Леви

В воздухе повисло тяжкое молчание. Гейнц говорил напористо. Его отец сидел, погруженный в кресло, на висках его выступил пот. Медленным движением отер платком лоб и устремил на сына потрясенный взгляд.

В этом безмолвии дом продолжал жить своей жизнью: кукушка в передней прокуковала пять раз, Эсперанто подает голос, ноги стучат по ступенькам, и медленно нисходит вечер. Темнота накрывает площадь.

Филипп встает, и зажигает свет в кабинете. На неожиданно вспыхнувшую люстру господин Леви жмурит глаза, а Гейнц реагирует нервным движением руки.

«Не следует вмешиваться в этот разговор, – сдерживает себя Филипп, – жестокая правда вернет сердце сына отцу и сердце отца – сыну. Если заговорю, два противника объединятся против меня. И все же, может быть, поймут? Мне следует заговорить и убедить их не только для них самих, а во имя всех евреев Германии. Если эта аристократическая семья оставит Германию, это будет поучительным примером для остальных. Конечно же, я не смогу их убедить репатриироваться в Палестину. Ладно, это сейчас не столь важно. Пусть в любом случае покинут Германию, дадут знак предостережения еврейской общине страны, которая с фатальной покорностью движется к собственной гибели. Покинут…»

Филипп чувствует, как эти мысли овладевают каждым его нервом. Встает и приближается к Гейнцу, смотрит на него, готового упрямо противостоять отцу. Гейнц стоит, опустив плечи и грудь, смотрит на Филиппа, удивленно подняв брови. Филипп отступает, «нельзя начинать выяснение перед человеком с таким лицом. Он надсмехается на всем миром, а надо мной еще более, для него самое святое – семья. Как он видит эту борьбу во имя дома! Он восстал против главы семьи. Может, преуспеет? Может, семья сумеет устоять против этой бури и продолжит свое существование? Может, закрыв повязкой глаза, дом этот останется таким, как всегда? Затихнут осенние бури, пройдет зимнее оцепенение, и сад снова расцветет. Эдит выйдет мечтать к кустам цветущих белых роз. Будет прогуливаться по тропинкам, гордо держа свою прекрасную голову. Жизнь будет идти своим обычным путем…»

Сухой кашель господина Леви возвращает Филиппа к реальности кабинета. Господин Леви продолжает сидеть в кресле без движения, Гейнц стоит и смотрит на Филиппа своим тяжелым высокомерным взглядом. В сердце Филиппа пробуждается жалость к человеку, сидящему в кресле, и он обращается к Гейнцу насмешливым тоном.

– Что это вдруг ты решил передо мной превратить этот кабинет в поле сражения и выступить против своего отца, как тореадор на арене? Чувствуется, что нервы твои немного возбудились в связи с последними событиями. Но настоящий купец остерегается лишних слов. Я предлагаю отложить это выяснение на более позднее время, когда успокоятся и события и нервы, и можно будет спокойно и уравновешенно взвесить дела фабрики.

Господин Леви встал и оперся на край столика.

– Отец, прошу у тебя прощения. Филипп прав, нервы напряжены.

Слова Филиппа сильно зацепили Гейнца, но он понимал, что они справедливы. Он вспомнил слова отца о состоянии его здоровья, и внезапно испугался, ибо стало ясно, что победа достанется ему слишком легко…

– Отец, это была большая глупость начать такой далеко идущий спор. В конце концов, судьбу предприятия решаем не только мы вдвоем. Надо собрать на совет всех компаньонов, деда и дядьев. Если тебя устраивает это предложение, я немедленно разошлю им приглашения.

– Хорошее предложение, – соглашается господин Леви, – когда в последний раз собиралась семья по делам фабрики? Двадцать пять лет назад дед передал мне управление делом. С тех пор не было никакой нужды собраться. Жизнь шла нормальным чередом и удовлетворяла всех нас. Напиши им, Гейнц, действительно пришло время собраться. Это, кстати, даст мне возможность передать в твои руки официально бразды правления фабрикой. Пришли Фриду, Гейнц, я устал.

Гейнц склоняет голову и отец и сын расстаются с холодком.

– Ты стал нас редко посещать, – обращается господин Леви к Филиппу после ухода Гейнца, – и очень жаль. Ты же знаешь, насколько мне приятна беседа с тобой.

– У меня слишком сложные и запутанные дела в последние недели.

Филипп подходит к письменному столу и машинально листает черную книгу.

Господин Леви улыбается.

– Это я для Иоанны достал из ящика молитвенник. Девочка пришла ко мне с требованием взять ей учителя иврита. Твой маленький родственник пробудил в ней желание быть настоящей еврейкой.