Наоми Френкель - Дети

– Говорит. Всегда говорит. Но цели никогда нет в его словах.

Она встает, чтобы подбросить уголь в печку. Шпилька выпадает из ее волос на стол, рядом со сжатыми кулаками Филиппа.

– Вам надо все здесь оставить, – кричит он близким, – немедленно!

– Оставить? – сухо говорит Розалия, возвратившись к столу. Руки у нее вымазаны черным от угля, и она вытирает их об фартук. – И куда?

– В Израиль.

– Как это сделать? – вздыхает Розалия и с ней все остальные.

– Сначала поедет мальчик, – добавляет ее муж, – а мы – за ним.

– Мальчик не поедет. Он вообще не хочет ехать в Палестину, а вступить в коммунистическую партию, стать членом молодежного коммунистического движения, – говорит Филипп.

– Глупости, – кричит Розалия, – весь вечер ты говоришь глупости, – и ударяет рукой по столу. Один из гостей встает, и подходит к столу – вернуть пустую чашку. Останавливается перед Филиппом, изучая его лицо, и, повернувшись, возвращается на место, не издав ни звука. Второй гость проделывает то же самое, задумчиво рассматривая Филиппа и покручивая пальцем пейсы. Чувство стыда охватывает Филиппа. У него возникло подозрение, что евреи узнали его, помнят его безразличие в тот момент, когда их забрасывали снежками. Подозрение и стыд усиливают его упрямство. Он гневно вперяет взгляд в этих двух евреев. Розалия вторично ударяет рукой по столу:

– Ты приходишь сюда болтать? Говори по делу! Что нам делать?

– Тише, Розалия, тише! – пытается господин Гольдшмит успокоить жену, и двое гостей качают головами, то ли тоже пытаются ее успокоить, то ли поддерживают ее крик.

– Что нам делать?

– Уезжать отсюда! Немедленно!

– Отлично! Только и ждали тебя, такого умного, чтобы сказать нам, как уезжать. Ну, так скажи! Как?

– Вы, как владельцы капитала, получите сертификат на въезд в страну Израиля немедленно!

– Отлично! Нет большего умника, чем ты! Но откуда к нам придет капитал?

– От меня!

Лицо Розалии искажается смехом, в котором прорываются нотки плача. Господин Гольдшмит встает и, ковыляя на больных ногах, подходит к ней, касается успокаивающим жестом ее волос. Она отбрасывает его руку. Вся горечь ее жизни выражается в этом смехе, и лицо ее становится уродливым.

– Успокойся, Розалия, – обнимает ее за плечи господин Гольдшмит, – успокойся! У Филиппа есть предложение.

– Благословение вам, Розалия, – говорит один из гостей, – пришел спаситель.

– Предложение! – смеется и кричит Розалия, из глаз ее текут слезы. – Предложение! Тысяча фунтов стерлингов! Откуда у него вдруг такая сумма?

Господин Гольдшмит опускается на диван рядом с Филиппом. Брови гостей поднялись вверх – тысяча фунтов стерлингов!

Во дворе заплакал ребенок. Стекла окон дребезжат от порыва ветра. Розалия протягивает руку к брату:

– Откуда у тебя такая возможность предложить нам эту сумму? Может быть, ты получил приданое? Невеста с тысячью фунтов стерлингов!

Филипп вскакивает с дивана. Тысяча фунтов стерлингов, и я свободен! И я навсегда освобождаюсь от них. За эту сумму я покупаю себе свое будущее. Мне надо добыть эти деньги. Семья Леви пожертвует их.

– Что ты все время кричишь? И если найду невесту, так что? Деньги, в любом случае, найдем!

Сердитое лицо Филиппа и решительность его слов осадили Розалию, и глаза ее погасли.

– Посмотрим, – слабо роняет она.

– В ближайшие дни вы услышите от меня подробности! – собирается силами Филипп.

Никто ему не отвечает. Впопыхах, нервно, хватает он пальто и шляпу, и убегает. Только на улице вспоминает, что даже не попрощался. Он успокаивает себя, что для них он торопится к Эдит – решить свою судьбу. Он перебегает шоссе, останавливается у красного фонаря, устремляя взгляд на свою квартиру. Окно светится! Кристина ждет его. Несколько минут его мучит мысль – подняться к ней. Он даже укоряет себя в том, что уклоняется от ответственности, душа в нем бунтует. Но тут же вливается в уличную толпу, и почти на бегу замечает новые листовки, расклеенные нацистами на столбах уличных фонарей:

«Гитлера к власти! Гитлера к власти!»

Филипп втискивается в скопление людей у остановки, чтобы захватить место на каком-либо транспорте. В одной из карет находится место. С удивлением смотрит на свои руки, которые сумели действовать. Довольный этим, он засовывает их в карманы. Карета трогается.

К Эдит! К Эдит!

Из открытого окна разнесся крик по узкой улочке. Женщины и дети, которые вышли в этот час за молоком и хлебом, остановились и уставились в это окно.