Наоми Френкель - Дети

Только сейчас Гейнц обратился к Александру:

– Действительно здесь ничего не изменилось. – машина издает резкий гудок и разгоняется, уносясь вдаль, от долины, – я голоден, – цедит он сквозь зубы.

– Еще немного, приедем в городок и там уже поедим.

– Нет, недалеко отсюда есть дорожная забегаловка. Хозяин ее – друг деда. Много лет дед любил посещать его. Хозяин обслужит нас в лучшем виде.

Шоссе ползет вверх, на возвышенность, уклоняется влево, в глубину леса, хлопья снега с деревьев падают на машину. Шоссе в лесу сужается. Машина въезжает на боковую дорогу, и шум голосов долетает из-за деревьев.

– Видно, у него сегодня много гостей.

Дорога расширяется, и деревья образуют большой шатер, наклоненный над красивым деревянным домом, у которого стоит грузовик и двое мужчин в коричневой форме. Гейнц не успел припарковать машину, а мужчины рядом вытягиваются по стойке смирно и прикладывают ладони к головным уборам. Увидев людей в штатском, они тут же расслабляются и глядят с полным равнодушием. В окнах трактира видны коричневые шапки. От шума закладывает в ушах.

– Продолжим путь, Гейнц, – говорит священник, – трактир сегодня забит до отказа.

– Нет, – отвечает Гейнц, – почему бы нам не войти и что-то выпить? Мне просто необходима сейчас рюмочка бренди. Дед всегда рассказывает, что здесь хранят высококачественные напитки для почтенных охотников, – и выходит из автомобиля.

– Я остаюсь, – говорит Александр – мне не нужен никакой напиток.

– Я тоже, – говорит доктор Гейзе и опускает глаза.

– Я пойду с тобой, Гейнц, – священник выходит из машины.

– Фридрих, – Гейнц останавливается у дверцы, – ты не захочешь быть здесь. Как Эрвин в роли мессии Пруссии. Ведь результат тебе ясен.

– Войдем, – говорит священник и первым открывает дверь в трактир.

Приятная теплота и множество голосов. Все столы заняты, все стены увешаны охотничьими доспехами, чучелами голов оленей и лисиц. Между отсеченными звериными головами висит огромный портрет фельдмаршала фон-Гинденбурга. Усы хозяина трактира, друга деда Гейнца, весьма походят на огромные усы президента государства, только лицо не столь хмуро и сурово.

– Все столы у вас заняты сегодня? – спрашивает Гейнц.

– Штурмовики собираются у меня каждое воскресенье, – с гордостью отвечает хозяин трактира.

– Они сюда приезжают издалека? – спрашивает священник.

– Что вы, сударь, они из деревень в долине, сыновья крестьян, приходят в лес, чтобы упражняться. Желаете сесть, господа?

– Спасибо, нет нужды. Две рюмки бренди, пожалуйста. Мы очень торопимся.

– Тотчас же! – и непонятно, кому отвечает друг деда, им другим голосам, окликающим его со всех углов трактира. Голоса сопровождаются ударами кулаков по столу, топотом сапог под столом, поднятием опустошенных пивных бокалов. К кому прислушаться? Но еврейское лицо Гейнца производит решающее воздействие, и трактирщик торопится принести бутылку бренди и две рюмки. В мгновение ока, как только он наполняет рюмку Гейнца, атмосфера в трактире меняется до такой степени, что Гейнц и священник резко поворачиваются к смолкшему сборищу. Некто поднимается во весь рост из-за стола посреди зала, в одном глазу его – монокль. Несмотря на тесноту, этот человек один сидит за пустым столом, у ног его расположился большой охотничий пес, не спускающий глаз со своего хозяина. Нашивки на мундире человека указывают на то, что он командир высокого ранга. Человек в монокле не издает ни звука. На Гейнца и священника он смотрит, как будто они просто воздух, и тишина в трактире такая, словно сам воздух встал по стойке смирно. Зажатой в руке плеткой он легко поводит в сторону трактирщика. Впопыхах тот ставит рюмку, предназначенную Гейнцу, на поднос. Лицо Гейнца наливается кровью.

– Извиняюсь, рюмка предназначена мне, – быстрым движением Гейнц берет ее.

На лице молчащего трактирщика смятение. Наливает бренди во вторую пустую рюмку, стоящую около священника, и ставит ее на свой поднос.

– Прошу прощения, – говорит Гейнц, – эта рюмка предназначена священнику!

За их спиной раздается хриплый голос, пес издает короткое сердитое ворчание. Плеть с грохотом опускается на стол. Снова угрожающее молчание. Напряжение не слабеет даже после того, как друг деда приносит командиру бренди, и возвращается за стойку. Два штурмовика подошли к стойке с полными бокалами в руках. Со стуком ставят бокалы на стойку, и встают по обе стороны Гейнца и священника, и глаза их время от времени косятся на незваных гостей.