Ян Дрда - Однажды в мае

— Может, и говорить не стоит об этом… но вы мать, как и я… На тот грузовик, что к радио ехал, эсэсовцы напали. Моего пар ня товарищи домой привели. У него рука прострелена выше локтя. Слава богу, что только это… По крайней мере, больше никуда не полезет!

— А Пепик? — вскрикнула Гошекова не своим голосом.

— Про Пепика ничего не сказали…

Когда в окно постучали в третий раз — резко, так, что задребезжали стекла, — Гошекову оставили последние силы. Она еле добрела от кухонного стола до форточки в комнате. Она не сомневалась, что теперь, в третий раз, непременно придет страшная весть и томительная неизвестность превратится в страшную действительность.

За окном ей улыбалось веселое, беззаботное лицо Пепика.

— Мамочка, если бы ты знала, как я проголодался! Я к тебе и гостью привел, вот ты сейчас увидишь!

Обрадованная, все еще не веря своим глазам, Гошекова, словно во сне, подошла с ключом к калитке. Рядом с Пепиком стояла незнакомая девушка в грязном полосатом платье, примерно такого же роста, как Пепик. Лихорадочными глазами она смотрела на Гошекову. В девушке было что-то тихое, привлекательное, но взгляд ее был настороженным. По всему было видно, что ей пришлось пережить много тяжелого.

Как только Гошекова отворила калитку, Пепик ласково, по-детски схватил мать за руку.

— Это Галина, мамочка. Она из концлагеря ехала… в том поезде, что на вокзале… наши отбили! Видишь ли, ей придется побыть пока у нас!

— Входите, входите! — сказала пани Гошекова, радушно протягивая руку Галине, точно так, как и предполагал Пепик.

— Спасибо, — прошептала Галина по-польски.

— А вы не чешка?

— Нет, я из Варшавы. Но по-чешски умею немного, от чешек научилась в лагере…

— Бедняжка… И мамочка у вас там?

— Нет, — печально прошептала Галина.

Ее покидали последние силы, она почти засыпала, и все плыло перед ней в каком-то тумане. Девушка изо всех сил цеплялась за одну-единственную мысль: хорошо бы остаться в этом доме, чуточку согреться — она ведь продрогла до костей, — свернуться в уголке, забыть все страшное, что она пережила в последние дни и часы между живыми и мертвецами. Только это может ее спасти, иначе она сойдет с ума от усталости и ужаса. А что, если ее не примут? Галина не могла представить, что тогда с ней будет… Ей казалось, что в голове у нее шумит мутный поток, смывает все мысли и влечет ее куда-то вниз… вниз…

Словно во сне, она увидела себя за столом в комнате, полной забытых, но приятных запахов. Перед ней стоит дымящаяся тарелка горячего густого супа, незнакомая светловолосая женщина стелет белую в синих полосках перину и ловко взбивает пышную подушку… и Галина вспоминает свою мать, опускает ложку в тарелку, но тут ей кажется, что все это она видит в бреду. Внезапно она чувствует, что обожгла губы горячим супом, и это несколько приводит девушку в себя. Да, это все правда, хотя и фантастическая. Вот светловолосая женщина подходит с караваем в руке, и Галина жалобно лепечет:

— Может… может… у меня вши есть… — и тут же, прямо за столом, окунув волосы в тарелку, погружается в глубокий сон…

Тем временем Пепик с беззаботной уверенностью, что все невыясненные между ним и матерью вопросы уже забыты, намял себе вареной картошки, добавив в нее гуляшу с подливкой. Облегчение, которое его охватило, как только он спрятал фауст-патрон под листьями ревеня, вдруг сменилось неутолимым, прямо волчьим голодом.

А мать, легко, как перышко, подняла Галину и осторожно отнесла на руках в постель. Оказалось, что под лохмотьями у Галины решительно ничего не было надето, и руки и ноги у нее совсем посинели от холода. Мария Гошекова прогнала Пепика во двор, осторожно раздела девушку, вымыла ее теплой водой — на глубокий сон Галины это никак не повлияло, — осмотрела ее волосы и убедилась, что девушка напрасно беспокоилась насчет насекомых.

Когда Пепик вернулся в комнату, Галина спала в маминой ночной рубашке глубоким, похожим на обморок сном. Пепик благодарно улыбнулся матери. Золотая у него мама! Она всегда знает, что нужно сделать. Все утренние события — трамвай, поезд, бегство из дому — казались ему очень далекими, как и встреча с эсэсовцем и взрыв ручной гранаты, который решил судьбу Пепика и Галины.

И он очень удивился, поняв, что мать совсем другого мнения обо всех этих делах.

— Где ты был? — строго спросила она, отходя от Галины.

По всему было видно, что мать приступает к следующему пункту программы. Не ожидая ответа, она влепила Пепику пощечину, вложив в нее всю силу, на какую была способна ее материнская любовь. У Пепика посыпались искры из глаз.