Игорь Минутко - Костры на площадях

Он проснулся и увидел, что комната действительно пуста, мусор, бумажки валяются на полу, он понял, что еще ночь — окна были черны и только иногда озарялись бледным заревом. Федя услышал далекий гул, и пол под ногами заметно вздрагивал.

На столе чадила керосиновая лампа, отец Парфений с заспанным недовольным лицом укладывал в деревянный чемоданчик свои пожитки.

— А где же все? — закричал Федя.

Отец Парфений посмотрел на него, подмигнул весело:

— Приказ о наступлении пришел. Вот они и подались в самое пекло.

— А мы? — У Феди к горлу подступили слезы.

— Мы… Мы с тобой в обозе. Кухня, санчасть, интендантство со своим имуществом и прочая такая штука. Ближний тыл. Смекаешь? Ближний! — И отец Парфений многозначительно поднял руку с крючковатым указательным пальцем.

— И будем тут сидеть? — совсем упавшим голосом спросил Федя.

— Зачем же? За своими пойдем. Я же тебе говорю — ближний тыл мы. Только вот что, Федор. Дмитрий Иваныч приказал тебе передать, чтоб ты меня беспрекословно, значит, слушал. Ослушаешься — прямо домой тебя отправят. Понял?

— Понял… — насупился Федя.

— А ты пузырем-то не дуйся. — Отец Парфений захлопнул свой чемоданчик. — Война, мил человек, это тебе не в прятки играть. Собирайся, бери своего медведя, к нашей телеге привяжи его. Скоро двинемся.

Начало только-только развидняться, когда они отправились в путь. Опять шел снег, густой, медленный, и свежесть наполняла ночной воздух. Длинный обоз растянулся по еле видной дороге. Подводы, подводы, подводы. Темные фигуры лошадей, их жаркое дыхание, фырканье; огоньки цигарок, приглушенные голоса; крытые кибитки с красными крестами на крышах.

— Передний! — зычно кричал кто-то. — За лесом направо! Дорога на Сухотинку.

— Передний!.. — передавали голоса над обозом.

Иногда коротко озарялось небо, и на миг становилась видной снежная даль, серый лесок справа, впереди дорога, темной змеей уползавшая к горизонту. А потом прилетал гул, тяжело тревожа тишину.

Федя шагал по подмерзшей земле рядом с Мишкой-печатником, который шел послушно, споро, но сердито отдувался — не поспал всласть. Впереди прыгал и звякал бачок походной кухни, возвышалась спина отца Парфения, изредка слышался его тихий добрый голос:

— Топай, топай, Гнедок! Трудись. Скоро своих ребят встренем.

Федя трепал теплый бок Мишки, смотрел на светлеющее небо и думал. Как хорошо ему думалось в этот предутренний час! Он думал сразу об очень многом: об отце Парфении — хороший он, очень хороший. Чудно! О мамке — может, она уже поправилась? О Любке-балаболке — надо написать ей письмо, и уже мысленно придумывались первые строчки этого письма: «Здравствуй, Люба! Вот я и на фронте. Кругом рвутся снаряды, но совсем не страшно. Белые бегуть…» Он думал о себе, о революции и об этой дороге. Куда она приведет его, Федора Гаврилина, мальчика с рабочей окраины?..

Все светлело небо, еле заметно порозовел горизонт, и к нему вела и вела дорога.

Стало совсем светло, и уже ясно были видны и лошади, старательно переставляющие ноги, и лица людей, и штыки винтовок заблестели светом слабой зари; было видно, как из-за леска потянулась стайка ворон — черные точки над белым полем. Значит, близко деревня. И правда, кончился реденький лесок, повернули направо, и сразу будто из снега вынырнули соломенные серые крыши, запахло дымом, и петухи горланили на разные голоса. И вдруг отчетливо послышалось:

— Та-та-та-та!

Перерыв и опять:

— Та-та-та!

Пулемет! У Феди яростно забилось сердце, и где-то в самом дальнем уголке его холодком шевельнулся страх. Шевельнулся и исчез.

А обоз уже втянулся в деревню и быстро рассасывался в ней; слышались короткие команды. К Феде бежал Яша Тюрин.

— Здорово! — радостно кричал он, — Меня навстречу Дмитрий Иванович послал. Вам квартиру определили, а Мишке — сарай. Квартирка что надо: все видать будет.

— А что видать, Яш?

— Бой!

— Бой?.. — Больше Федя ничего не спрашивал. Он увидит настоящий бой!

Деревня была большая: улицы, тупички, избы, избы, И везде военные повозки, снуют красноармейцы — движение, крики. Но совсем не видно деревенских жителей — попрятались по подвалам.

Шли к околице деревни, и на ходу Яша рассказывал:.

— А Трофим Заулин-то! Героем оказался.

Отец Парфений оглянулся с облучка:

— Это как?

— В разведку ходил, языка приволок да еще там у них листовки разбросал.

— Листовки? — Федя никогда не видел настоящих листовок.