Игорь Минутко - Костры на площадях

— Федь, а чего теперь со штыком будешь делать? — спросил один пацан.

Федя покрутил штык в руках. Правда, что же теперь с ним делать, когда он стал Фединым?

— Придумал! — закричал вдруг Федя. — Пойдем в кузню к дяде Матвею, и он откует штыку острие, и он станет, как новенький!

— Ура-а! — завопили пацаны.

И шумная ватага помчалась между лопухов — только стриженые затылки, в основном белобрысые, мелькали среди разлапистых листьев.

А был ранний августовский вечер, солнца уже не было видно за крышами домов, но оно еще не спряталось, потому что река была розовой и кресты церквей горели малиновым светом.

Кто из окрестных ребят не знает кузню дяди Матвея! Конечно, много интересных мест есть в Заречье. То же лопушиное поле за огородами. Или полуразвалившийся старый дом в конце Задворного тупика — стоит он темный, заколоченный, молчаливый; так-то на него глядеть страшно, а ребята в этот дом залезают через окно, в котором потихоньку отодвигается ставня; пролезут и играют в прятки в пустых скрипучих комнатах с разоренными кафельными печками; правда, играют, пока солнце не зайдет, потому что вечерами в доме страшно — говорят, на чердаке живут три привидения, и, как только зайдет солнце, привидения начинают бродить по комнатам и охать или тихонько молитвы поют; Любка-балаболка божилась, что сама через щелку в ставне слышала, как привидения пели: «Богородица, благодатная, дева, радуйся, господь с тобой…» Есть еще за церковью Христа-спасителя огромный склад пустых ящиков и бочек — можно сказать, целое государство из ящиков и бочек, и, конечно, лучшего места для всевозможных игр не найти.

И все-таки ничто не тянет к себе пацанов и Любку-балаболку так, как кузня дяди Матвея. Уж больно здесь необыкновенно! Пахнет углем и окалиной. Висят по стенам серпы, подковы, косы и другие всякие железные штуки. Таинственно светятся угли в горне. С тяжким вздохом сжимается и вновь наполняется воздухом мех, и под его вздохами угли то накаляются добела, то тухнут, покрываясь пеплом. А у наковальни стоят дядя Матвей и его подручный Сашка-цыган, по пояс голые, освещенные горном, литые мускулы так и играют под потной кожей, молоты у них в руках, и поют под их ударами разогретые до солнечного света куски металла, и становятся под этими ударами куски металла всем, чем только захотят дядя Матвей и Сашка-цыган: и подковой, и саблей, и звездой пятиконечной!

Это уж точно — нет во всем городе человека сильнее дяди Матвея. Подойдет он к телеге, в которую запряжены две лошади, возьмет их под уздцы, и, как ни погоняй лошадей, не сдвинутся они с места! Федя сам видел.

И что еще здорово, очень любит дядя Матвей ребят, относится к ним внимательно, объясняет все и желающих учит кузнечному делу. Раз Феде дал он ручку меха покачать, а другой раз молот средней величины дал и разрешил окалину сбить с куска разогретого металла. Только Федя не смог поднять тот молот. И дядя Матвей не посмеялся над ним, а только сказал, поглаживая темную бороду:

— Ничего, Федор. Подрастешь, нальются руки силою, только почаще ко мне приходи. И все у тебя получится.

Да и Сашка-цыган хороший. Насмешник, правда. Как что не выходит у пацана, он на смех поднимает.

— Мало каши ел, сморчок, — скажет, и только зубы блестят на смуглом лице.

Зато как здорово Сашка-цыган играет на гитаре и поет песни! Гитара его тут же, в кузне, в уголке висит. Наработаются они, и дядя Матвей скажет:

— Отдохнем, Сашок, малость.

Ну, Сашка за гитару: сядет на крыльцо, ударит по струнам рукой, послушает, как последний звук замрет, прижмет кудрявую голову к грифу и запоет:

И так поет Сашка-цыган, что вся улица собирается его слушать.

Запыхавшись, прибежали ребята в кузню, но войти все побоялись. И вошли только Федя и, конечно, Любка-балаболка.

— Здрасте, дядя Матвей! — сказал Федя.

— Будь здоров, Федор, — сказал дядя Матвей.

— Привет, сморчок! — подмигнул Сашка-цыган.

— А мы штык принесли! — выпалила Любка-балаболка.

Отложили в сторону молоты дядя Матвей и Сашка-цыган.

А в дверь просунулись пять белобрысых голов — одна выше другой, как бусины на нитку надеты.

— Ну, показывай штык, — сказал дядя Матвей.

И Федя протянул ему штык.

Внимательно стал рассматривать штык дядя Матвей — повертел его в своих огромных почернелых руках, даже понюхал зачем-то. И сказал:

— Эх, вороненая!