Юлия Бийе - Война Катрин [litres]

И вот я оказалась за прилавком в ожидании возможных клиентов, а главное, поставщика. Нашла позапрошлогодний журнал по фотографии и стала его листать. Интересный журнал, я нашла там фотографии Энсела Адамса [25] Адамс, Энсел (1902–1984) – американский фотограф, прославившийся черно-белыми снимками американского Запада. Автор книг «Камера», «Негатив», «Отпечаток». , американского фотографа, который специализировался на пейзажах своей страны. С каким удовольствием мы рассматривали бы эти виды вместе с Этьеном! Обязательно запомню имя художника, и, когда мы встретимся, обсудим его работы. Я погрузилась в созерцание вида Хаф-Доума [26] Гранитная скала-монолит, расположена в центральной части хребта Сьерра-Невада (штат Калифорния), символ национального парка Йосемити. . Фотограф написал, что сначала представил себе снимок и только потом его сделал. Его слова меня заинтриговали.

Когда звякнул колокольчик и открылась дверь, я едва подняла голову, собираясь продолжить чтение. Взгляд скользнул по вошедшему, и я замерла. Немец. Солдат. Молодой. Лет двадцати, не больше. Я вернулась к действительности, а он уже стоял у прилавка.

На ломаном французском он спросил, есть ли у нас кассеты для фотоаппарата, и достал из кармана длинного плаща «кодак ретина» 24 × 36. Он положил его на прилавок, рядом с моим «роллеем». А «роллей» взял в руки, удивляясь, что увидел такой фотоаппарат в маленьком магазинчике в глухом углу Франции. Первой моей реакцией был гнев: какое право имеет бош [27] Презрительное название немцев. трогать мое сокровище?! Тсс, не будь идиоткой! Сейчас не до обид – ты в опасности. Перед тобой не Пингвин, а немец, один из тех, кто отправляет евреев неведомо куда. Не время привлекать к себе внимание. Удостоверение личности у меня в сумке, но я не забывала, что оно фальшивое. Улыбка, да, нужно улыбнуться молодому человеку, улыбка отвлекает от подозрений. Я натягиваю улыбку и объясняю в нескольких словах, что я, собственно, тут не работаю, поэтому ничего не могу ответить. Предлагаю ему прийти попозже, но он меня не слушает. Он слишком заинтересован фотоаппаратом, который видел только на магазинных полках. Меня раздражает, что он вертит во все стороны мой «роллей». Что ж, раз так, я хватаю его «кодак» и погружаюсь в изучение фотоаппарата-малыша.

Немец хочет знать, имела ли я дело с кассетами для «кодака». Я не уверена, что правильно его поняла. Он пускается в длинные объяснения, и в конце концов я начинаю догадываться, что на свете существует очень интересная вещь – готовые кассеты с пленкой, которые можно вставлять в фотоаппарат. В Севре мы сами наматывали 35-миллиметровую пленку на кассеты, покупая ее тридцатиметровыми бобинами. Это была одна из первых операций, которую я освоила: заправляешь пленку в зарядник, потом перематываешь в темноте на кассеты, а кассеты вставляешь в фотоаппарат. Но немец утверждал, что прямо в магазинах можно покупать кассеты на 24 и 36 кадров, не обязательно их наматывать самому. Неужели? Да это же настоящая революция! Кто бы мог подумать? Готовую к использованию кассету можно купить в магазине! Молоденький немец улыбнулся моему удивлению. А я выразила сомнение, что он найдет тут у нас кассеты для «кодака».

– Это же немецкий товар, а…

Я вовремя остановилась, едва не ляпнув глупость, о которой могла бы горько пожалеть. По счастью, уровень французского не позволил немцу понять все нюансы моего молчания. Мне стало всерьез не по себе: солдат, похоже, не собирался уходить, и я не могла понять, дожидается он хозяйку или хочет еще поговорить со мной. Я разговоров точно не хотела. А он стал рассказывать, что увлекается фотографией и до войны снимал даже фильмы. Я не собиралась поддерживать разговор, боялась себя выдать, но посчитала нужным объяснить, почему у меня «роллей», и сказала то же, что говорила обычно всем:

– Я занималась на курсах самых знаменитых фотографов Парижа.

Черт! Как же я прокололась! Он понял, что я не местная, и заинтересовался, что я делаю в этом глухом углу. Я поняла, что вступила на зыбкую опасную почву. Не скажи я ему о Париже, он не стал бы меня спрашивать, откуда я, принял бы за местную девушку. Я ненавидела себя за хвастовство, но сказала, что я здесь у друзей моей семьи, жду тетю, которая должна меня забрать.

Руки у меня дрожали, и я убрала их под прилавок. Солдат это тоже заметил, я уверена. Он явно старался помочь мне прийти в себя, рассказывая, какое удовольствие снимать фильмы. Сказал, что мечтает после войны стать знаменитым кинорежиссером. Я постаралась сосредоточиться, хотела дать почувствовать, что заинтересовалась его рассказом. На самом деле меня тошнило, я с трудом справлялась со страхом, от которого меня чуть не трясло. Меня бросило в жар, я, наверное, стала красная, как свекла, и почувствовала, что на лбу выступил пот. Конечно, немец не мог не видеть, как мне плохо, он же фотограф, человек с цепким взглядом! Ноги у меня стали ватными, вот-вот упаду, а сердце бухает громко-громко. Наверное, ему тоже слышно.