Бернард Эшли - Терри на ограде

Мусорный бак — у самых ворот, рядом с гаражом. Он стоит на виду, но сейчас уже темно, из дома не углядеть, как Терри прячет приемник, и, к счастью, бак пластмассовый, так что и услышать не услышат.

Справиться с мешком оказалось трудней, чем думал Терри. Мама всегда открывала его и края отворачивала на край бака — когда мешок пустой, это очень просто, и потом всю неделю он так и держится. Но чем больше набирается мусора, тем больше мешок раздувается, — вытащить его было нетрудно, а вот засунуть обратно оказалось задачей не из легких. Терри провозился минут пять. Держишь ближнюю сторону мешка — дальняя не желает как следует выворачиваться, берешься за дальнюю сторону, только ее отпустишь, чтоб заняться ближней, — и мешок соскальзывает в ящик. Терри совсем упарился и под конец махнул на все рукой — транзистор остался лежать на дне ящика, лицом вниз, а мешок скособочился, повис на стенке только одной стороной, но все равно надежно укрывал спрятанное.

Теперь — к черному ходу. Ох, и попадет же ему за рубашку! Но ничего не поделаешь, придется терпеть; да притом отец наверняка уже знает, что он наговорил перед тем, как убежать. А может, они обрадуются, что он вернулся, даже и вовсе ругать не станут. Но так или иначе, к утру все это будет уже позади; потом придется весь день ломать комедию в школе — прикидываться невинным, врать и не краснеть, — а вечером он отдаст Лесу транзистор, и опять начнется простая, обыкновенная жизнь.

Вот только взять этот барьер…

От волнения он нечаянно толкнул кухонную дверь с такой силой, будто хотел не взять барьер, а пройти напролом, и она так грохнула, мертвый и тот проснулся бы; если он надеялся, прежде чем предстать перед родителями, вытереть волосы и как-то привести в порядок рубашку, он сильно ошибался.

— Мать честная, рыбка золотая, да где ж тебя носило?

Терри заморгал, ослепленный белым неоновым светом. Он никак не думал, что они в кухне. Значит, начинается! И мать и отец, оба в пальто, как-то неловко стояли около плиты и раковины. Оба резко повернули головы, словно их застукали на месте преступления. То ли они ссорились, то ли в семье кто-то умер: у мамы лицо в красных пятнах, папа барабанит по чайнику — явно что-то стряслось. Терри невдомек было, что все это из-за него.

Хотя поначалу о пропавшем сыне больше тревожился отец, но первой к Терри кинулась мать, обняла, стала целовать мокрый лоб.

— Господи, да ты только погляди на себя! А твоя чудная рубашечка! Где ж ты пропадал, негодник? — Она всегда так его называла, когда старалась показать, что сердится, но каждое ее движение выдавало правду, и Терри понимал: она хоть и сердится, а все равно любит его. — Мы так переволновались. Гроза, молния, а ты на улице. Мы уже ездили тебя искать, да без толку…

Она все не выпускала его, крепко обнимала, так что с него текло, отводила со лба промокшие волосы. И внезапно, как бывает, когда накатит тошнота, Терри почувствовал — не может он больше сдерживаться. После всей злобы, всех угроз наконец-то такая явная, такая неприкрытая любовь — и вот тут-то из самой глубины его существа вырвалось рыдание, и он расплакался. Мучительный, судорожный плач, взрыв отчаяния, тем более горького, что многое, очень многое Терри не мог, не смел выпустить наружу. Но и эта преграда едва не рухнула. Он чуть не проболтался — так огромно было облегчение оттого, что он снова дома, с единственными людьми, кому только и можно все рассказать. Но первым заговорил отец, и сказал он самые простые слова:

— Ну, потолкуем после. А сейчас — в ванну, не то схватишь воспаление легких.

Смутное дурное предчувствие, которое мучило его весь вечер, наконец рассеялось, ему полегчало, но он не был уверен, что сумеет говорить с Терри достаточно мягко. Чтобы окончательно обрести равновесие, он ушел из кухни, а Терри, как ни худо ему было, показалось, что уж слишком быстро все сейчас миновало.

Оказалось, ванна отличное место для размышлений. В ней всегда отлично игралось — лежишь себе совсем один, и даже Трейси не вломится и не помешает, и Терри обычно брал с собой пластмассовых солдатиков; они ныряли с края ванны или плыли на пенном плоту к низвергавшемуся из холодного крана грозному водопаду. Но сегодня вечером он просто лежал и, расслабив вздрагивающие руки и ноги, впитывал блаженство теплой ванны. Отсюда все почему-то виделось не таким уж страшным. Как чудеса акустики придают уверенности человеку, лишенному слуха, и он воображает себя певцом, так пар и вода, ласково обволакивая Терри, возвращали его измученной душе мужество и ощущение защищенности.