Бернард Эшли - Терри на ограде

— Да, спасибо, дядя Чарли. С час назад. Он цел и невредим. Играл на улице и попал в грозу и где-то укрылся. Пришел все равно насквозь мокрый, но принял хорошую горячую ванну и теперь в порядке. В общем, все хорошо, что хорошо кончается.

— Прекрасно. Я так и думал, все обойдется. Но всегда ведь хочется знать наверняка, согласна?

— Да, конечно. А как ты? Все в порядке? Все дела кончил?

— Да, конечно, спасибо, Глэд. Только вот еще прикину, кто победит на завтрашних скачках в Риноне, да и лягу пораньше. По телеку сегодня ничего интересного…

— Что верно, то верно. А мы смотрим, хотя показывают всякую ерунду, как всегда по четвергам…

— Не говори. Я и то показал бы кой-что поинтересней. Ну ладно, Глэд, я рад, что все в порядке…

— Спасибо. Будь здоров, дядя Чарли.

— Будь здорова, Глэд. Пока.

Когда Глэдис сказала мужу, кто звонил, глаза Джека по-прежнему были устремлены на экран. Он лишь хмыкнул, но Глэдис поняла: звонок дяди Чарли вызвал у него то же чувство, что и звонок матери, притом он предпочел бы, чтоб ее дядя поменьше встревал в их дела. Но если Джеку телевизор служил сегодня ширмой, а Глэдис и дядя Чарли считали, что показывают ерунду, для Терри все было по-другому. Шла серийная передача о сыщиках и краже драгоценностей, и каждое слово, казалось, метило прямо в него. Между делом полицейские и ювелир отпускали замечания о безнравственности воров, а когда стали рассуждать, какого приговора те заслуживают, Терри готов был сбежать к себе в комнату. Но подходящий предлог не находился, и он поневоле сидел, прикованный к диванчику, и багрово краснел от стыда и сознания вины.

— Ванна была, наверно, слишком горячая, — заметила мама, — а может, ты все-таки простудился.

Но Терри знал, дело не в этом, и ему тошно стало от мысли, что он непременно выдаст себя завтра в школе, если покраснеет. Может быть, выехать на простуде? Но нет, это не годится. Если не прийти, его только скорей заподозрят, и потом, если он пропустит школу, нельзя будет вечером выйти из дому и отдать транзистор. Так что когда Трейси вернулась из молодежного клуба непривычно кроткая и дружелюбная, он пошел спать, и ночь потянулась бессонная, тревожная. Мучило чувство вины, безысходности — мира и покоя, что снизошли на него в ванне, как не бывало, и совсем он не чувствовал себя той невинной овечкой, какой вроде бы имел право себя чувствовать.

Когда назавтра Терри пришел в школу, ему показалось — все выглядит уж чересчур обыкновенно. Он бы рад увидеть на воротах объявление: «Школа закрыта в связи с ограблением», или пусть бы обезумевший от горя мистер Маршалл стоял на игровой площадке и спрашивал у всех подряд, что им известно об этой позорной истории. Что угодно, только скорей бы все осталось попади — представить алиби, оказаться вне подозрений и чтоб жизнь вошла в колею. Учительские машины, гудя, пробирались в толпе детей и аккуратно припарковывались каждая на своем месте, носом в стену (директор не любил, когда на кирпичах оставались следы от выхлопных газов); и машина самого мистера Маршалла послушно стояла в ряду с другими. Как всегда, трепыхались на ветру вывешенные «фрау» Джарвиз школьные тряпки, и, как всегда, на игровой площадке толпились ребята, и никто не захлебывался новостями про ограбление. Уж лучше бы Терри увидел здесь полицейскую машину или услыхал какие-то разговоры — тогда, прежде чем проходить через пытку, которая ждет его в классе, можно бы проверить во дворе, как он выдержит испытание и насколько убедительно звучит его рассказ о том, где он вчера был. Да и отгремевшую грозу мало кто поминал, так что не было даже случая обмолвиться, что он почти и не видел ее — просидел весь вечер в четырех стенах. А заговаривать первым явно не стоило — ведь считается, что он ее почти и не видал. И он просто без особого интереса присоединился к спору насчет вратаря «Чарлтонских атлетов» и вообще старался вести себя как обычно, а сам все смотрел, не появятся ли Джарвиз или Маршалл; может, по их лицам он что-нибудь поймет.

Он нарочно оделся совсем не так, как вчера. Черная рубашка испорчена, но он все равно бы ее не надел. Старик Джарвиз, конечно, не больно-то его разглядел со спины, но лучше не искушать судьбу. Он пришел в красном нейлоновом свитере, в серых брюках вместо мокрых джинсов, и в коричневых полукедах взамен промокших вчерашних. Замаскировавшись таким образом, он поминутно оглядывался, не подкатила ли полицейская машина, и рассеянно отзывался на первое попавшееся слово первого попавшегося приятеля.